11. КРУЖКА
Утром Галя сидела над разобранным чайником. Корпус стоял отдельно, крышка отдельно, на газете лежали нагревательный элемент, две отвёртки, моток синей изоленты и мелкие винтики, разложенные в рядок на бумажке, чтобы не раскатились. Лицо у неё было серое, осунувшееся, под глазами набрякло; платок съехал набок, и она его не поправляла.
— Опять бьёт? — спросила я.
— Бить перестал. Теперь воду не греет. Вот до чего я его дочинила.
Я села на нижнюю ступеньку, подобрав полы куртки. Чаю Галя мне не предложила.
— Отец знал, — сказала я.
— Знал, конечно.
Она пыталась уложить провод в паз, провод выскакивал, она подхватывала его ногтем и снова прижимала большим пальцем.
— Маша ему и при мне говорила. Он у двери стоял, даже куртку не снял, на минуту заехал. Она ему: «Серёжа, Галю не бросьте». А он: «Мам, ну не начинай». А чего не начинать?
За фанерной перегородкой простыни на раскладушке не было. Выстиранная наволочка сохла на батарее, аккуратно расправленная. На голом матрасе лежал свитер, сложенный наспех, рукавами внутрь.
— Почему ты мне раньше не сказала? После похорон я же приходила, мы виделись.
— Ты приходила и торопилась. Документы забрать, счётчики переписать, окна открыть — и бежать. А по тебе видно было, что еле держишься: ещё тронь — и развалишься прямо тут, на лестнице. Я и не трогала. Думала, куда тебе ещё этот разговор.
— А вчера всё-таки тронула.
— Позавчера ты меня при людях из квартиры вычистила, а вчера комнату нашла, с окном на стену. Я ведь сначала думала тихо уйти. Ключ тебе отдать, наволочку собрать — и туда. А потом думаю: а с какой радости? Ты бы так с этой бумагой и ходила, а я бы там на кирпичи глядела. Не смогла я так, Лида.
Я достала из сумки конверт и положила на ступеньку между нами.
— Это на комнату, остаток залога. Могу первое время платить, помочь устроиться.
— Первое время, — повторила Галя. — А потом?
— Не надо, Галя.
— А что надо? Благодарить? Я благодарная, ты не думай. За угол спасибо, за окно спасибо. Теперь ещё спасибо сказать, что меня предупредили, чтоб не мешала. А ведь могли и сразу коробки сюда поставить, даже разговаривать бы со мной не пришлось.
По лестнице спускалась соседка с пятого этажа, в халате и накинутой на плечи куртке, с пакетом мусора. Увидев меня, она замедлила шаг, но не остановилась.
— Галь, а правда, что новый сегодня выходит? Мы тогда коробки к тебе под лестницу поставим, ладно? У нас ремонт, дома не повернуться. Мы ненадолго, на недельку.
— Ставьте, — сказала Галя. — Коробки не храпят.
Соседка ещё раз посмотрела на меня и быстро пошла к выходу.
Галя взяла со ступеньки конверт, подержала в руке, выдвинула ящик стола и сунула туда, к батарейкам.
Я достала из сумки банку с надписью «ночь» и поставила на столик. Галя сняла крышку, посмотрела на блистеры, закрыла и переставила банку на подоконник, к радио.
— Маша тебе кровать обещала, — сказала я.
— Не кровать, Лида.
— А что?
Галя собрала чайник, закрутила последний винт, надела крышку и включила его в розетку. Какое-то время внутри было тихо, потом послышался слабый шум, и она выдохнула.
— Ночь без этой лестницы, Лида. Ты не поймёшь, пока сама тут не поспишь. Лежишь, вроде спишь, а сама всё слушаешь. Кто идёт, кто пьяный, у кого собака, у кого лифт застрял. Я по шагам всех знала: это Лебедев с третьего, он каблук волочит, это Маркиз скулит, ему на улицу надо. Вика с седьмого плакать сюда выходила, на подоконник, дома не плакала, чтобы мать не слышала. И я всё это слышу, Лида, даже спросонья понимаю, кто там и чего. А у Маши дверь закрывалась. И кровать была. Она ночью тебя звала, а я ей: «Маша, это Галя». А она: «А, ты». И засыпала опять. Понимаешь? «А, ты» — и всё. Больше ничего не говорила.
Галя не плакала. Она не отпускала ручку чайника и, пока я собиралась что-то сказать, быстро добавила:
— Ты только не делай из неё святую. Она просто одна боялась. Сама бы первая обиделась, если б ты так про неё стала.
Чайник закипел и щёлкнул. Галя налила кипяток себе, потом, помедлив, достала из-под стола вторую кружку, с отбитой ручкой, налила и поставила передо мной на ступеньку.
— Пей, пока горячий.
Я взяла кружку и обожгла пальцы, но не выпустила. Я до сих пор помню, что с Галиного «А, ты» до моей следующей фразы прошло не больше минуты.
— Покупатели ждут до двенадцати.
— Знаю, Лида.
— Если я им всё расскажу как есть, они уйдут.
— Ты им уже сказала не всё.
Я поставила кружку на ступеньку, достала из сумки свой лист и положила на столик.
— Подпиши, что претензий не имеешь. Я помогу, Галя. Деньгами, с комнатой, чем смогу.
Галя взяла лист двумя пальцами, прочитала, задержалась глазами на пустой строчке, куда я не вписала фамилию, сложила пополам и протянула мне обратно.
— Нет.
— Почему?
— Потому что претензии у меня есть. К квартире нет, а к вам есть. И в бумажке этого не напишешь. Хорошо, что не напишешь, а то бы вы и такую принесли: подпиши, что не обижаешься. А я обижаюсь, Лида. Врать тебе не хочу.
— Я не могу не продать.
Галя всё так же держала сложенный лист, и я его не брала.
— Ты обижаешься — хорошо, обижайся. Мне коллеги на карту деньги кидают, с подписями: «держись». Ты думаешь, ты одна ночью слушаешь? Он хрипнет — я сажусь. Не хрипит — тоже сажусь, потому что тихо. — Голос у меня поехал вверх, как на собрании, когда родители начинают перебивать, и я его не удержала. — У тебя сестра есть. Дом есть. А у него я. Бабушка записку в банку положила: догадайся. Я догадалась, Галя. Мне что, отца на тебя поменять?
Галя отложила лист, подняла руки к шее и сняла через голову шнурок с ключом. Бирка была старая, пластмассовая, треснутая, на ней ещё можно было разобрать номер квартиры, когда-то написанный маркером. Она положила ключ на столик, прямо на мокрый след от своей кружки.
— Вот. Я твоему отцу поперёк горла не встану. Он мне не чужой, хоть и думает, что чужой. Маша его, бывало, наругает, а он потом сидит у неё на кухне, как наказанный, в углу, а я ему чай грею. Я его и таким видела, Лида. Только ты не пиши, что я согласилась. Ключ я отдаю, чтобы ты отца лечила. А соглашаться — не соглашалась. И бумагу такую подписывать не буду.
Я взяла ключ не сразу. Когда взяла, он был тёплый.
— Допей, — сказала Галя.