Семейная драма
Отцу нужно лечение, и деньги за первый курс надо внести до пятницы. Учительница русского Лида выставляет на продажу квартиру покойной бабушки: банк отказал в кредите, а покупатели нашлись быстро и готовы внести задаток.
Риелтор просит одного: никаких нюансов. Квартира пустая, ключи у собственника, третьих лиц нет. Лида отвечает, что нюансов нет, и это её первая ложь. Под лестницей в бабушкином подъезде живёт консьержка Галя. Она ухаживала за бабушкой до последнего дня и до сих пор поднимается наверх со своим ключом.
А в серванте, в банке из-под витаминов, лежит тетрадный листок, написанный бабушкиным почерком.

ЧИТАТЬ РАССКАЗ

ЗАДАТОК

1. РУБАШКА

В тот вторник я проснулась от хрипа. Сначала решила, что у соседей опять что-то с трубами, но хрип повторился, короткий, с остановкой посередине вдоха, и после него стало так тихо, что я села и начала нашаривать ногами тапки. На этом диване в большой комнате я спала четвёртый месяц, с тех пор как переехала к отцу «на время», и так и не привыкла к продавленной середине.

На кухне горела голая лампочка и шумел чайник. Отец стоял у мойки в трениках и майке, прилипшей к спине тёмным пятном между лопатками. Кран был открыт, и он водил мокрой ладонью по раковине, по одному и тому же месту, хотя там давно было чисто. На табуретке лежала светлая рубашка в мелкую клетку. Вчера вечером он гладил её сам, по два раза проходя утюгом по воротнику, — «к врачу как на праздник», — потом поставил горячий утюг прямо на клеёнку и отошёл к окну. Я выдернула вилку, а он увидел это в тёмном стекле и сказал, не оборачиваясь: «Ты меня только вместе с утюгом не выключай. Я ещё пригожусь».

— Не лезь, — сказал он теперь, тоже не оборачиваясь. — Нормально всё. Иди досыпай.

Я выключила чайник, закрутила кран и взяла отца под локоть. Локоть был острый, горячий, одна кость под сухой кожей. Отец дёрнул рукой, но с запозданием, когда я уже стояла вплотную, и от этого запоздания мне стало страшнее, чем от хрипа. Я переложила рубашку на стол и усадила его на табуретку. Он ещё подержался за край мойки и отпустил.

— Ты сегодня квартиру не трогай, — сказал он, отдышавшись. — Давай хоть утро без этого. Мы же сейчас начнём считать, сколько туда, сколько сюда, а нам к врачу ехать. Потом в аптеку. Потом ты туда попрёшься углы эти фотографировать… Лида, ну куда тебе всё в один день? Ты же сама на ногах не стоишь.

— А препарат, значит, сам оплатится? Костя покупателей ищет. Мне что, всё бросить и ждать, пока деньги с неба упадут?

— Не язви. У тебя это хуже выходит, чем у Маши. Та всю жизнь тренировалась.

Под сахарницей лежал список для хозяйственного, написанный крупно, с нажимом: «лампочка 60, верёвка, парошок». Я исправила «а» на «о», прямо поверх, как в тетради, и спохватилась, только когда отложила ручку.

— Порошок от этого лучше не станет, — сказал отец.

Потом он встал одеваться. Рубашку надел сам, долго ловил второй рукав и начал застёгиваться снизу; одну петлю пропустил, планка съехала вбок, воротник встал косо. Я расстегнула всё и застегнула заново, сверху вниз, по порядку. Отец не отстранялся. Он стоял смирно и смотрел поверх моей головы на холодильник с тем лицом, какое бывает у человека, которому оказывают лишнюю услугу при посторонних, хотя посторонних не было.

— Я не в президиум еду, — сказал он холодильнику.

Сумку я собирала при нём: медицинская папка, паспорт, снимки — одной стопкой, чтобы не рыться у стойки, пока сзади дышит очередь. Сверху конверт. В конверте была тридцать одна тысяча, не бог весть что, но мне хотелось, чтобы, когда у кассы назовут сумму, у меня в руках было хоть что-то, кроме карточки с минусом. Из холодильника я достала два варёных яйца и завернула в пакет.

— Это мне, что ли?

— Врачу. Чтобы был сговорчивее.

— Мало взяла, — сказал отец. — Два яйца — это даже не взятка. Это так, намёк.

На краю стола, отдельно от наших ключей, лежала бабушкина связка: два ключа, таблетка от домофона и брелок из Евпатории, на котором от моря осталась синяя полоса и что-то белое, то ли парус, то ли чайка. Квартиру бабушка подарила мне четыре года назад, «чтобы потом по нотариусам не бегать». Отец смотрел на связку.

— Ты там хоть была после похорон?

— Была. За документами.

Я отвернулась и снова включила чайник, хотя пить никто не собирался.

— Галя там ещё? — спросил он мне в спину.

— А где ей быть. Она там живёт, под лестницей.

Отец не ответил. Когда я обернулась, он пододвигал связку пальцем по клеёнке, ближе к моему краю стола, и смотрел на брелок. Чайник зашумел и щёлкнул.

На лестнице пахло кошками и сырыми газетами из почтовых ящиков. Отец держался за перила двумя пальцами, всей рукой браться не хотел. Я шла на полступени ниже, прижимала сумку к боку, чтобы не болталась, если придётся его ловить, и делала вид, что просто тороплюсь.

2. БАХИЛА

В клинике всё было белое: двери, халаты, стаканчики у кулера, бахилы в пластиковом ящике у входа. Лампы под потолком чуть гудели, пахло хлоркой и чем-то сладким из аптечного киоска внизу. У кабинета отец остановился и загородил дверь плечом.

— Лида, я сам. Посиди тут. Ты войдёшь и начнёшь за меня отвечать, он меня спросит, где болит, а ты ему уже снимки раскладываешь.

Я села на жёсткий стул под телевизором, у которого кто-то выключил звук; там женщина в фартуке молча красила стену и улыбалась в камеру. Медицинскую папку я положила на колени, сверху — тетради седьмого «Б», и достала красную ручку. «В следствии дождя» — слитно, и «е» на конце, в седьмом классе это уже проходят. «На встречу с другом» было написано правильно, но рука всё равно потянулась поставить на полях галочку.

Напротив сидела женщина в меховом жилете, в сапогах на толстой подошве, и говорила по телефону негромко, но так отчётливо, что было слышно, наверное, до лифта.

— Игорь, ты мне сейчас про совесть не рассказывай. Не надо мне про совесть. Ты переведёшь или мне Лене звонить? Ты мне так и скажи, прямо, я не могу тут сидеть и ждать, пока ты там решишь. Нет. Не вечером. До пяти, Игорь, до пяти надо. Вот если место уйдёт — вот тогда и поговорим с тобой про совесть, сколько хочешь. У меня муж на этом препарате держится, ты понимаешь или нет? Если бы мне самой надо было, я бы давно встала и ушла и ничего бы у тебя не просила. А с ним я куда уйду? Ты мне скажи — куда?

Она послушала, сказала «ну вот и всё» и убрала телефон в карман жилета.

Я ей завидовала. Она не извинилась ни за сумму, ни за тон, ни за то, что вообще звонит. Я пятнадцать лет собираю с родителей деньги на шторы, экскурсии и подарок к Восьмому марта. Даже у кассы в магазине, со своими деньгами, говорю «сколько с меня» таким голосом, что потом хочется вернуться и спросить ещё раз, нормально.

Телефон зазвонил, пока отец был у врача. Звонили с этого же этажа.

— Лидия Сергеевна? Добрый день. По Сергею Ильичу доктор уже внёс схему, я вам сейчас назову стоимость, у вас есть куда записать?

Записывать было не на чем, и сумму за первый цикл я вывела красным на обложке чужой тетради, поверх фамилии. Потом она сказала, что циклов по схеме шесть и что окно для нас держат до пятницы. Был вторник.

— А частями нельзя? Сначала сколько-то, а остальное через неделю?

— По стационару можно разбить, это мы с вами отдельно обсудим. А препарат оплачивается полностью, поставщик берёт вперёд. Я вас не тороплю, Лидия Сергеевна, я вам по графику говорю. До пятницы нужно подтвердить.

Не выпуская телефона, я открыла банковское приложение, хотя знала, что там увижу. Зарплата, минус по кредитке, старый кредит и ответ по новой заявке: «Отказано», ровным синим шрифтом, как объявление о смене расписания. Ниже висели два перевода от коллег. Одна подписала «на лечение», другая — «держись».

Костя ответил после первого гудка; рядом с ним сигналила машина.

— Наталья Сергеевна, приветствую! Как раз собирался звонить!

— Лидия.

— Лидия Сергеевна, простите ради бога, у меня с утра одни Сергеевны. Смотрите, какая у нас ситуация. Пара молодая, ипотеку одобрили, взнос есть, хотят быстро, без затяжек, одобрение у них не вечное. Сегодня в шесть готовы смотреть, если всё нормально — завтра задаток. Только по цене я бы немножко подвинулся, чтобы не спугнуть.

Он назвал цену. Под суммой за первый цикл я написала «×6», потом «такси», «анализы», «капельницы», сложила в столбик на полях и получила почти всю цену квартиры.

— Ты какой задаток попросишь? Мне первый цикл до пятницы. Если деньги будут только после сделки, я не успеваю.

— Попросим такой, чтобы вам первый закрыть, это реально. Если уж совсем горит, есть ещё перекупщик, живыми хоть завтра, но он срежет четверть. Я бы не советовал. — Где-то у него хлопнула дверца машины. — Только мне надо понимать, что там всё чисто. Никто не проживает, ключи все у вас, третьих лиц нет? Люди ипотеку берут, им лишние проблемы потом ни к чему, вы же понимаете. Если есть нюансы, вы мне лучше сейчас скажите, заранее, чем они потом всплывут.

Я встала и с папкой под мышкой отошла к лестнице, чтобы не говорить при женщине в жилете, хотя она больше никуда не звонила и смотрела в стену. На ступеньке лежала бахила, смятая, сброшенная кем-то на ходу. Я смотрела на неё и видела бабушкин подъезд и раскладушку за фанерной перегородкой. Бабушка говорила: «Галя дом знает лучше домоуправления».

— Нет, — сказала я. — Нюансов нет.

Так я соврала в первый раз.

Отец появился в конце коридора. Шёл он ровно, только очень внимательно смотрел, куда ставит ноги, и держал руку чуть на отлёте, поближе к стене. Я пошла ему навстречу, с папкой, с тетрадями, с телефоном в руке. Он подошёл, остановился рядом и ничего не сказал — ни про врача, ни про очередь, ни даже про то, что руки у врача холодные. По его лицу я поняла, что зря осталась за дверью.

3. УЗЕЛ

На улицу мы вышли молча. До остановки было метров сто, не больше, но отец устал уже у дверей, и мы сели на лавку у парковки. У бордюров лежал серый мокрый снег, весь в следах шин. На соседней лавке мужчина в рабочей куртке ел беляш из промасленной бумаги и, не переставая жевать, смотрел на нас. Папку я положила отцу на колени, чтобы ему было куда деть руки, а пакет с яйцами он сам вытащил у меня из сумки и пристроил сверху.

— Надо сейчас начинать, — сказал отец, глядя перед собой. — Тянуть нельзя, он так и сказал.

— Мне уже звонили оттуда. Из администрации.

— И сколько?

Я приоткрыла сумку, посмотрела на обложку тетради, где поверх чужой фамилии стояли красные цифры, и назвала сумму, хотя помнила её и так. Отец кивнул и замолчал.

— Ну, в общем, всё ясно, — сказала я, чтобы не молчать. — Мне всё ясно, пап.

— Ничего тебе не ясно. Ты сейчас покиваешь, а дома будешь чашки с места на место переставлять. Мать твоя тоже так делала: говоришь с ней о серьёзном, а она занавеску поправляет. Одну поправит, за вторую возьмётся, потом опять за первую, и видно же, что она вообще не здесь, а спросишь — «всё нормально, Серёжа, всё нормально».

Он взялся за пакет. Узел затянулся туго, полиэтилен слипся; отец подцеплял его ногтем, отпускал и брался снова, и ноготь каждый раз соскальзывал. Я смотрела на его руки и не лезла помогать: знала, что будет только хуже.

— Квартиру продавай, Лида. И побыстрее, раз берут. Только ты из меня благородного покойника не делай. Мне лечиться надо, а не благородничать. Я не хочу потом лежать и думать, что я тебя пожалел, промолчал, лишний день потянул, а ты из-за этого не успела. Вот этого я не хочу.

Узел он так и не развязал. Кашель согнул его пополам, папка съехала с колен, пакет упал в снег. Я держала его за плечо и смотрела в сторону, на следы шин у бордюра. Несколько раз мне казалось, что уже проходит, но он успевал вдохнуть, и его снова сгибало. Я зачем-то считала, сколько выйдет на такси отсюда до дома и сколько потом от дома до бабушкиной квартиры, и выходило, что автобус сегодня уже не для нас. Мужчина с беляшом перестал жевать.

Когда отпустило, отец ещё посидел, вытер рот тыльной стороной ладони и сказал, не поворачиваясь:

— Продавай. Только не говори себе, что квартира пустая.

— Да она и не пустая, — сказала я и нагнулась за пакетом. — Там бабушкиных вещей полно, до вечера не разберёшь. Сегодня и начну.

Отец посмотрел на пакет в моей руке, облепленный мокрым снегом.

4. МАНДАРИН

Отца я отвезла домой и в половине пятого уже стояла у бабушкиного подъезда. Железная дверь, тяжёлая, с облезлой у ручки краской, поддалась туго, постояла открытой и с грохотом пошла назад, толкнув меня воздухом между лопаток. У почтовых ящиков на доске висело объявление, сверху крупно: «СОБРАНИЕ СОБСТВЕННИКОВ». Ниже мелко шли пункты, что-то про вывоз мусора, про «пост консьержа», и я, не дочитав, пошла дальше.

Под лестницей было Галино место: столик у батареи, покрытый клеёнкой, термос, тетрадь жильцов в клетчатой обложке, блюдце с карамельками в фантиках. За фанерной перегородкой стояла сложенная раскладушка, на гвозде висел выцветший плащ. На подоконнике шипело радио с выдвижной антенной. Галя сидела на табуретке и чистила мандарин маленьким ножом с деревянной ручкой. Руки у неё были крупные, и ножик в них казался игрушечным. Она наклонялась над мандарином, и сверху были видны седые корни под дешёвой краской, почти рыжей.

— Лидка, — сказала она, не поднимая головы. — Сама пришла или случилось что?

— Я с ключами.

Я зачем-то показала ей связку, хотя она на меня так и не посмотрела.

— Ну, раз с ключами, значит, по делу. Отбирать пришла? — Она отвела ножом полоску кожуры. — Тебе к Маше?

После похорон я её каждый раз поправляла, а потом перестала. Галя разломила мандарин пополам и протянула мне дольку.

— На. Сладкий попался.

— Не хочу, Галя.

Руку она не убрала, и я взяла и съела. Мандарин был кислый до оскомины. Когда бабушка по субботам мыла полы и выгоняла всех из квартиры, я сидела здесь, на нижней ступеньке, и Галя давала мне карамельку и велела бабке не говорить.

— Отец-то как?

— Лечиться надо.

— Да вижу. У тебя на лице всё написано. И у Серёжи так же, он тоже ничего спрятать не умеет, сразу видно. Это он в отца пошёл, не в Машу. Маша, та могла три дня ходить и молчать, а потом выясняется: у неё температура под тридцать восемь, и ещё она на всех обижена, что никто не догадался. А я откуда догадаюсь, если она молчит? Учёная была женщина, а противная.

— Квартиру сегодня будут смотреть. В шесть.

— Ну и пусть смотрят. Я вчера полы помыла, там чисто.

— Не надо было, Галя. Я бы сама.

— Грязно было, вот и помыла. Мне нетрудно, я всё равно наверх ходила. Там Машина банка с таблетками в серванте стоит. Пустых там уже больше, чем полных, а она всё равно: «Не выбрасывай, Галя, вдруг Лида спросит». Ты-то, конечно, не спросишь. Так ты её хоть не выбрасывай.

— Я сама всё сделаю.

Галя положила нож на блюдце.

— Ладно. Теперь ты у нас всё сама.

Я открыла сумку и стала искать в ней неизвестно что.

— У тебя ведь есть ключ от квартиры?

— Есть, конечно. А как бы я туда заходила?

— Потом надо будет все ключи собрать. Чтобы все были у меня.

Галя сняла с чайника крышку и заглянула внутрь.

— Потом и соберёшь. Маша тоже всё: «Галя, потом разберёмся, потом». А я стою с её ночной рубашкой, мне её переодевать надо, она мокрая вся лежит. Ей потом, а мне прямо сейчас. — Она надела крышку. — Ладно. Чего уж теперь.

Радио на подоконнике поймало на секунду чей-то голос и снова зашипело.

— Поднимешься — на кухне кран до упора не закручивай. Прокладка старая, он потом всю ночь капает.

— Я знаю про кран.

— Знаешь, а всё равно закручиваешь. Маша ругалась: «Лида пришла — опять кран обидела». У неё всё обижалось, ты же помнишь: и кран, и табуретка, и суп, если его не так поставили. За вещь она переживала, потом ещё неделю вспоминала. А человека ей куда реже жалко было.

Она взяла со стола вторую половину мандарина.

— Иди уж наверх. Риелторы ждать не любят.

Я пошла. С площадки второго этажа было видно, как Галя ест свой мандарин, дольку за долькой, и не морщится.

5. БАНКА

Замок, как всегда, заедал: ключ входил туго, на середине упирался, и приходилось нажать на дверь плечом, чтобы он провернулся. Из квартиры потянуло валокордином и старым деревом, а сквозь них — соседским табаком из вентиляции на кухне. Я остановилась на пороге в куртке и прислушалась. Холодильник был отключён, часы на кухне стояли на без десяти три, и слушать было нечего.

Телефон пискнул. Костя писал: «С покупателями к 18:00. Личного поменьше, Лидия Сергеевна, людям нужен воздух».

В большой комнате я снимала со стены фотографии и относила их по одной на диван, укладывала лицом вниз, в ряд. Гвоздики оставила. На обоях проступили светлые прямоугольники, ярче остальной стены, и я отошла к двери посмотреть, как теперь.

На кухне холодильник был облеплен бумажками под магнитами. Бабушкины крупные буквы, синяя шариковая ручка: «Суп не трогать. М.П.». Ниже, на листке в клетку: «Галя, ночные — в банке. М.П.». Я сняла магниты, ссыпала их в ящик стола, собрала записки в горсть — бумага была мягкая, захватанная по углам — и бросила в мусорное ведро. Крышка опустилась с сухим стуком.

В спальне на кровати лежала стопка чистого белья: сверху наволочки, под ними пододеяльник, внизу простыня, всё выглаженное, с острыми сгибами. Я взялась за стопку с двух сторон и какое-то время так и стояла, не поднимая. Потом подняла, придерживая снизу простыню, чтобы не развалилась, и убрала в шкаф на верхнюю полку, за коробку с ёлочными игрушками.

В серванте за стеклом стояла банка из-под витаминов. На крышке синей ручкой, теми же буквами: «ночь». Я отвинтила крышку, чтобы выкинуть хотя бы пустые блистеры. Пустых было больше, чем полных, фольга на них прорвана и загнута по краям. Под ними, на самом дне, лежал тетрадный листок в клетку, сложенный вчетверо.

«Лида, если со мной что, Галю не выгоняй. Она мне не чужая. Пусть живёт в квартире сколько захочет. Ключ у неё пусть будет. Она не попросит, а ты догадайся. Только не поздно. М.П.»

Последние две буквы стояли отдельно, выведенные с нажимом, так что ручка продавила бумагу. Один блистер выскользнул у меня из пальцев и улетел под сервант. Я не стала его доставать. Листок я сложила по старым сгибам и убрала во внутренний карман сумки, на молнию. Остальные блистеры вернула в банку, пустые вместе с полными, закрутила крышку. Банку сунула в сумку, на дно, под папку.

Отцу надо было показать, это я понимала. Только не сегодня, ему и так хватило. Косте, наверное, тоже надо было, но Костя спрашивал про нюансы, и я уже сказала, что их нет. Если записка — нюанс, значит, я соврала, а если это просто бабушкина записка, каких на холодильнике висело штук десять, то и не соврала. Так в седьмом «Б» делают упражнения по решебнику: сначала подсматривают ответ, потом подгоняют под него правило. Я за это снижаю на балл, даже когда ответ сошёлся.

Было без двадцати шесть. Я прошла по квартире ещё раз, из комнаты в кухню, из кухни в спальню, выключила там свет, потом включила обратно, чтобы казалось просторнее. Квартира стояла чистая, пустая и всё равно пахла валокордином. Я вернулась в коридор и стала ждать у двери, так и не сняв куртку.

6. ШНУРОК

Ровно в шесть внизу хлопнула подъездная дверь, потом загудел лифт. Я открыла, и Костя пропустил покупателей вперёд, придерживая дверь и говоря что-то про замок, который «с характером, но надёжный». Вживую он оказался моложе своего голоса. Длинное тёмное пальто, кожаная папка под мышкой, одеколон не резкий, приличный. Он быстро оглядел коридор, ни на чём не задерживаясь, и кивнул мне, как кивают своим.

Антон был коротко стрижен, в тёмной куртке и в чистых ботинках, хотя на улице стояла мартовская каша. Он сразу пошёл по квартире сам: трогал подоконники, стучал костяшкой по стене, заглянул за батарею, потом открыл дверь в ванную и пропал там. Ира, в светлом пальто и шарфе, остановилась у серванта. Лицо у неё было усталое. Она сняла перчатку, провела пальцем по стеклу, посмотрела на палец, потом на светлые прямоугольники на обоях. Перчатку она надела обратно.

— Здесь недавно жили?

— Бабушка. Она зимой умерла.

— Простите, — сказала Ира и посмотрела прямо на меня.

Она мне понравилась, и сразу захотелось в чём-нибудь перед ней оправдаться, хотя она меня ни в чём не упрекала.

— По документам у нас всё чисто, я вам в машине говорил, — Костя обращался к обоим, погромче, чтобы Антон слышал из ванной. — Один собственник, никто не прописан, квартира получена в дар от близкого родственника, в собственности больше трёх лет, выписка свежая, на этой неделе заказывали. Стояки меняли. Дом старый, но обжитой, все друг друга знают, внизу консьерж сидит. Это, между прочим, удобно.

— А трубы тут меняли? — спросил Антон, и голос у него отдавался от кафеля.

— Частично. Разводку вы потом под себя сделаете, это косметика, за неделю.

Ира прошла в спальню и остановилась у кровати. Покрывало лежало ровно, подушка была без наволочки.

— А кровать останется?

— Если вам не нужна, вывезем. Вы только скажите.

— Да нет, я не в этом смысле…

Она не договорила и осталась стоять, глядя на голую подушку.

В замке поскреблось. Ключ вошёл, упёрся на середине, и дверь толкнули плечом, так, как толкала её я. Вошла Галя, в расстёгнутом плаще, платок сбился набок, из-под него выбились волосы; дышала она часто — поднималась пешком. Ключ висел у неё на шнурке, с синей пластмассовой биркой, и она, ещё на пороге, заправила его под кофту. Антон стоял у ванной, Ира в дверях спальни, Костя посреди коридора со своей папкой, я у серванта.

— Ой. Я, значит, не вовремя.

— Добрый вечер. Вы к кому? — Костя улыбнулся ей той же улыбкой, что покупателям, чуть наклонив голову.

— К Маше.

Никто ничего не ответил. Галя прошла мимо меня к серванту и отодвинула стекло. Там, где стояла банка, в пыли остался чистый круг.

— А банка где? Маша просила не выбрасывать, я ж тебе внизу говорила.

— Она у меня. Галя, давай потом, пожалуйста, люди смотрят.

Галя посмотрела на мою сумку.

— Убираешь что — так хоть говори куда.

Антон смотрел на шнурок у Гали на шее.

— У вас есть ключ от квартиры?

— Ну да. Своим и открыла, а как бы я вошла?

Ира вышла из спальни и остановилась рядом с Костей.

— Вы здесь живёте?

— Я внизу, под лестницей. — Галя поправила платок и убрала под него волосы. — Там моё место. А здесь я не живу, нет.

— Простите, как вас по отчеству? — спросил Костя.

— Михайловна.

— Галина Михайловна помогала покойной хозяйке, — сказал он покупателям. — Дом старый, тут все свои. Абсолютно нормальная ситуация.

— Нормальная, конечно, — согласилась Галя.

Я поджала пальцы в ботинке.

— Галя, идите, пожалуйста, вниз. Мы тут закончим, и я к вам сама спущусь.

«Идите» вырвалось у меня на «вы». Поправляться при всех я не стала.

— Ты потом не спускаешься, ты звонишь, — сказала Галя.

— Нам надо понимать, у кого ещё есть ключи и кто сюда может прийти, — сказал Антон. — До того как что-то подписывать.

— Я могу прийти. Пока ключ у меня.

— К моменту сделки все ключи будут собраны, — сказал Костя. — Это технический вопрос, мы его решим.

— Технический вопрос. — Галя повернулась ко мне. — Слышишь, Лида? Это они про меня.

После этого просмотр закончился быстро. Антон вытянул рулетку вдоль кухонной стены до окна, посмотрел на деления и стал сматывать, уже не оглядываясь по сторонам. Ира спрашивала Костю про сроки, переспрашивала то, что он уже говорил, и перед каждым вопросом молчала чуть дольше. Галя задвинула стекло серванта и ушла первой, ни с кем не попрощавшись.

На площадке Костя пропустил покупателей к лифту, а меня придержал за локоть. Говорил он тихо и без раздражения, как с человеком, которому и так тяжело.

— Историю с ключом надо закрыть до задатка, Лидия Сергеевна. Люди готовы, я это вижу. Но им нужно, чтобы никто не проживал и все ключи были у вас. Если опять начнутся разговоры — она помогала, у неё ключ, она внизу спит, — они просто уйдут. И я их, честно говоря, пойму. Они квартиру покупают, а не обязаны во всё это входить и разбираться, кто тут кому что должен.

— Она ни на что не претендует.

— Пока не претендует. Вы её сами видели.

Я посмотрела вниз, в пролёт. Галя сидела за своим столиком и наливала чай из термоса, придерживая свободной рукой платок, чтобы не съехал в чашку.

— Завтра в шесть? — спросила я.

— В шесть, здесь. Задаток, расписка, предварительный договор. Только я вас очень прошу — без сюрпризов. Разберитесь с Галиной Михайловной сегодня, чтобы завтра этого разговора уже не было. Вот зарегистрируем сделку — тогда можно будет и по душам поговорить, сколько угодно.

7. ВИНТ

Когда Костя с покупателями уехали, я выключила в квартире свет, постояла в тёмном коридоре и спустилась вниз.

Радио на подоконнике поймало откуда-то песню, женский голос успел пропеть полкуплета, и снова пошло шипение. Галя выдернула из розетки старый электрический чайник и поставила его на кусок фанеры, положенный на клеёнку, чтобы не прожечь.

— Чай будешь?

— Не хочу.

Я так и стояла у столика в куртке.

— Ну, значит, поговорить пришла. Говори.

Я достала конверт, вынула из него часть бумажек, оставила столько, сколько было не жалко и, как мне казалось, не обидно, и положила его на край стола. Галя, не глядя, взяла тряпку и тряпкой же подвинула его обратно ко мне.

— Стол мокрый. Деньги намочишь.

— Галя, квартиру всё равно придётся продавать. Отцу препарат нужен, начинать надо сейчас, врач сказал — тянуть нельзя. А денег нет. Я и в банк, и так, и эдак — нету их.

Галя ничего не ответила. Выдвинула ящик стола, порылась среди батареек, катушек и огрызков карандашей, достала маленькую отвёртку и взялась за ручку чайника. Ручка держалась на одном винте, болталась и, когда чайник грелся, била током.

— Он опять бьётся?

— Бьётся, куда он денется. — Она не поднимала головы. — Про лечение я слышу, Лида, ты не думай. Я не каменная. Только сказала бы по-людски — лекарство, и всё. А то «препарат». Как из бумажки читаешь.

— Я тебе комнату найду. На первое время, чтобы было где жить. И денег дам, ещё достану, сколько смогу. Я понимаю, что это временно, но сейчас…

Винт выскочил из-под отвёртки, звякнул о край стола и покатился под батарею. Галя выдохнула, выругалась одними губами и опустилась на колени. Из-за столешницы мне видна была только спина в вязаной кофте и узел платка: она шарила рукой в пыли между стеной и ножкой стола.

— У меня теперь всё под эту батарею катится.

— Галя, ты меня слышишь?

— Слышу я, слышу. Ты мне и комнату найдёшь, и денег дашь. А потом ключ попросишь. Я уж поняла, зачем ты спустилась.

Она нашла винт и выпрямилась, держась за край стола; в колене у неё хрустнуло.

— Тебе больше нельзя заходить в квартиру своим ключом, — сказала я. — Завтра задаток.

Галя кивнула, разглядывая винт.

— Ну вот. Ты бы с этого и начинала. А то я чуть было не подумала, что ты обо мне беспокоишься.

— Не надо так, Галя. Я правда хочу помочь.

— А как мне сказать, чтоб ты не обиделась? С улыбкой? Я умею, я на похоронах улыбалась. Все подходили: Галя, держитесь, Галя, держитесь. Я и держалась. Со мной удобно, я ведь много места не занимаю: встану где-нибудь с краю, никого не потесню, постою. Ещё и улыбнусь, если надо.

— Ключ надо вернуть сегодня.

Она вставила винт в отверстие. Он не попадал в резьбу и проворачивался вхолостую; Галя прижала ручку пальцем и заговорила, не отрываясь от чайника:

— Маша мне его сама дала. Не на всякий случай, как сантехнику: Галя, держи, если трубу прорвёт. Она тогда уже совсем плохая была, лежала, не вставала. Утром говорит: «Возьми ключ». Я ей: «Маша, не надо мне чужого». А она: «Чужого тебе и не дадут». Ну, ты её знаешь. Она и хорошее-то как скажет — хоть обижайся.

— Галя, бабушки уже нет.

— А ключ у меня.

— Не надо меня бабушкой попрекать. Ты же знаешь, зачем мне сейчас эти деньги.

Галя положила отвёртку.

— Ты сама про неё начинаешь, не я. Как продавать — так бабушкина квартира. А как ключ отдавать — так бабушки нет. Я знаю, что нету. Я ей глаза закрывала, если на то пошло. Я, а не вы. По бумагам у вас всё сходится, квартира пустая, продавай. А я так быстро не могу, Лида. Не получается у меня так быстро.

Я разозлилась. Завтра люди должны были принести деньги, до пятницы надо было оплатить лекарство, отец хрипел по утрам над раковиной, а мы стояли тут и выясняли, кто больше любил бабушку.

— Ты и при бабушке жила под лестницей, и дальше будешь жить. Я тебя на улицу не выгоняю.

Галя подняла на меня глаза.

— Под лестницей будет новый консьерж.

— Какой ещё новый?

— Управдом вчера сказал. Молодой, с лицензией, из агентства какого-то. У него и чайник, небось, будет нормальный, не этот мой убийца. Жильцы проголосовали, ты объявление внизу видела? При Маше не смели, а как её похоронили — сразу собрание устроили. Чайник мой им поперёк горла, всё им тут не так. Коробки хотят сюда ставить. После ремонтов у всех коробки, надо же их куда-то девать.

Я молчала, и она заговорила тише:

— Я Маше про эти разговоры даже не говорила. Она бы пошла ругаться, со своей палкой. Пошла бы, я её знаю. А ей до туалета три шага было трудно. Упала бы у лифта, пока за меня ругалась.

— И ты молчала?

— А ты бы что сделала, Лида?

Ответить мне было нечего. Хлопнула подъездная дверь, и вошёл мальчик лет десяти, с рюкзаком на одном плече, красный с холода.

— Здрасьте, тёть Галь!

— Шапка где?

— В портфеле.

— А голова тоже в портфеле? Матери скажи: уши отвалятся — пришивать не буду.

Мальчик засмеялся и побежал наверх через ступеньку, и мы обе слушали, как он топает, пока не хлопнула дверь.

— У тебя ведь сестра есть в деревне, — сказала я.

— Есть сестра. И дом есть, я сама его ставить помогала, брёвна таскала. Мать умерла, сестра мне говорит: тебе в городе лучше, ты там при деле. Вот я и при деле.

— Дай мне её номер. Я с ней поговорю.

— Не сейчас. Сестра у меня грубая, такого наговорит. Ты сегодня не выдержишь.

Галя снова взяла отвёртку, закрутила наконец винт и пошевелила ручку. Ручка всё равно ходила. Конверт так и лежал у моего края стола, и Галя, не глядя, подтолкнула его ещё ближе ко мне.

— Забери. Ключ завтра принесу. При людях не буду, можешь не беспокоиться. Ты ведь этого больше всего боишься.

Я убрала конверт в сумку.

— Банку-то Машину открывала?

— Нет.

Галя устало на меня посмотрела.

— Лидка, хотя бы здесь не ври. Я же слышу.

8. ОКНО

Комнату для Гали нашла мне Ольга из бухгалтерии: у неё тётка сдавала. Дом стоял у железной дороги, за промзоной, и от остановки я шла по тропинке, протоптанной в снегу между гаражами. Любовь Аркадьевна открыла в махровом халате и, не дослушав, спросила:

— Она пьёт?

— Нет.

— Сначала все так говорят.

— Она консьержем работает.

— Работала или работает? Ага. Значит, не работает. У меня тут все с ситуациями, вы не первая. Один после развода жил — у него ситуация. Студентка кошку в шкафу прятала — тоже ситуация была. Я не против, пусть люди живут, мне что, жалко? Мне только надо заранее знать, чего ждать.

Комната оказалась половиной бывшей гостиной, отгороженной платяным шкафом, повёрнутым задником наружу. Диван с провалом посередине, столик, табурет, крючок на стене. С кухни пахло жареным луком. Окно было. Я подошла к нему: в двух метрах от стекла стояла кирпичная стена соседнего дома, и неба было не видно.

— Паспорт, залог и без гостей, — сказала хозяйка у меня за спиной. — Я сразу говорю.

Она назвала сумму.

— А можно часть сегодня, а остальное завтра? У меня отец болеет, на лечение сейчас столько уходит…

— Нет. За неделю — сейчас, залог — хоть половину. У меня тоже расходы.

Я перевела ей плату за неделю и половину залога. На экране выскочило зелёное: «Платёж выполнен».

— До завтра держу, — сказала Любовь Аркадьевна. — Паспорт привезёте — заселю.

Во дворе, у гаражей, я позвонила Гале.

— Галя, я тебе комнату нашла. Неделя оплачена. Там окно есть.

— А окно на что выходит?

— На стену. Кирпичную.

— Богато. Сиди да на кирпичи любуйся.

В трубке шумела вода, кто-то с Галей поздоровался, она что-то ответила, я не разобрала.

— Галя, ты там?

— Тут я. Наволочку стираю. Не поеду же я к людям с грязной.

— Так ты поедешь?

— Посмотрю. Ты мне место нашла, спасибо тебе. Но мне же там жить, не тебе. Я сначала погляжу, куда я свои вещи дену, с кем жить придётся. Я тебе сейчас что обещать буду, если я ещё сама ничего не видела?

— Я уже заплатила, она до завтра держит. Мне к вечеру надо знать.

— Тебе к вечеру много чего надо знать, Лида.

И Галя отключилась.

9. РУЧКА

Костя приехал за полчаса до шести. Повесил пальто на крючок в коридоре и сразу прошёл на кухню. На маленьком бабушкином столе он разложил предварительный договор, расписку, выписку, копии паспортов и положил рядом ручку. Стол был рассчитан на двоих, бумаги пришлось класть внахлёст. Я стояла у холодильника и старалась не мешать. Сумку я повесила на спинку ближнего стула.

Отец настоял и поехал со мной. Дома, надевая ботинки, он сказал:

— Я хочу посмотреть, что продаю.

— Пап, ты ничего не продаёшь. Собственник я.

— Вот поэтому и посмотрю.

Теперь он сидел на табуретке у окна, положив руки на колени, и на Костю почти не смотрел.

Покупатели пришли в шесть десять, извинились за пробки. Антон держал под мышкой папку, у Иры в руке был белый конверт, и я не смогла на него не посмотреть. Пока здоровались, пока Ира искала, куда повесить пальто, конверт она убрала в сумку. Мне хотелось попросить её положить его на стол, мы же сейчас всё подпишем, но я промолчала.

— Давайте постараемся быстро, — сказал Костя, когда все кое-как расселись вокруг стола. — Все устали, вечер. Я прочту условия вслух, а вы послушайте.

Он читал ровно, водя пальцем по строкам: сумма задатка, срок выхода на сделку; если сделка сорвётся по вине продавца, задаток возвращается в двойном размере. Потом пошло про квартиру: свободна от проживания третьих лиц, права пользования у третьих лиц нет, ключи передаются в полном объёме. На слове «ключи» я посмотрела на дверь в коридор. Отец по-прежнему сидел у окна.

— Вот здесь подпись продавца, Лидия Сергеевна. Здесь — покупателя. Деньги после расписки.

Ира достала конверт.

В замке повернулся ключ.

Дверь ещё не открылась, а отец уже закрыл глаза.

Галя вошла с пустыми руками. Плащ был застёгнут наспех, не на ту пуговицу, одна пола висела ниже другой. На пороге она сняла платок и сунула его в карман.

— Я на минуту.

— Галина Михайловна, у нас подписание. — Костя встал из-за стола.

— Вижу. Дайте минуту.

Я вышла в коридор и встала перед ней.

— Галя, ну пожалуйста. Ну не сейчас.

— Сейчас, Лида. Потом у тебя уже будет задаток.

На кухне Ира положила конверт на стол.

— Что происходит? — негромко спросил Антон. — Мы опять про ключи будем разговаривать?

Галя прошла мимо меня на кухню. Она знала здесь каждый угол, но у стола вдруг остановилась и посмотрела на бумаги, на конверт, потом на мою сумку на спинке стула. Я вернулась следом и встала у мойки.

— Лида, покажи им Машину бумагу.

— Какую бумагу? — спросил Антон.

Я смотрела на Костину ручку, которая лежала поперёк договора.

Галя подождала, потом повернулась к Антону.

— Маша мне эту квартиру отписала. Своей рукой.

— Ничего она тебе не отписывала, — сказала я. — Там написано «пусть живёт».

Костя взял ручку и так и держал её над договором. Отец открыл глаза. Удивления у него на лице не было. У меня за спиной капал кран. Я протянула руку и закрутила его до упора.

— Читала, значит, — сказала Галя.

— Можно её прочитать? — спросила Ира.

Я положила ладонь на сумку.

— Личное. От бабушки.

— А ты, Серёжа? — Галя повернулась к отцу.

Отец подался вперёд, хотел встать, но сразу подняться не смог и опёрся ладонью о стол, прямо на договор.

— Потом.

— Нет, — сказала я. — Не потом.

Отец смотрел на свою ладонь.

— Мы не можем сейчас подписывать. — Ира встала из-за стола. — Может, по документам у вас и всё нормально, я в этом не разбираюсь. Но я не хочу потом ночью слушать, не открывают ли опять.

— Давайте без паники, — сказал Костя. — Сейчас разберёмся, что это за бумага. Вопрос решаемый.

— А она вам кто? — Антон кивнул на Галю.

Галя вынула из кармана платок, сложила его пополам, потом ещё раз.

— Никто. По документам.

— Давайте перенесём на завтра, — сказал Костя. — Сейчас все на нервах, мы на месте ничего не решим.

— До двенадцати, — сказал Антон. — Мы до двенадцати подождём. Дальше извините.

Ира убирала конверт в сумку. Он зацепился углом за молнию. Никто ей не помог. Я тоже не двинулась с места.

Когда покупатели ушли и Костя закрыл за ними дверь, он повернулся ко мне.

— Покажите, Лидия Сергеевна. Мне надо знать, что там.

Я расстегнула внутренний карман сумки и отдала ему листок. Костя пробежал его глазами и заговорил мягче обычного:

— Юридически это не завещание и не договор. Квартира ваша по дарению, распоряжаться ею Мария Петровна уже не могла. Это личная записка. И квартиру она ей не оставляла, тут вы правильно поправили.

Галя стояла в дверях кухни. Она попробовала застегнуть пуговицу как следует, не попала в петлю, попробовала ещё раз, бросила и ушла, не закрыв за собой дверь.

— И вот ещё что, Лидия Сергеевна, — сказал Костя. — Я внизу объявление видел, у вас консьержа меняют. Давайте я управдому позвоню, чтобы не тянули. Пока она под лестницей, она сюда так и будет ходить, с ключом или без.

— Звони.

Костя вернул мне листок. Я положила его на стол перед отцом.

— Читай.

— Я знаю, что там.

10. СТАКАН

В такси отец держал на коленях пакет с документами и не выпускал его, хотя я предлагала положить на сиденье. По радио говорили про пробки на Садовом, водитель согласно хмыкал. За окном проплыл ломбард с вывеской «Деньги сразу», и, пока машина сворачивала, я прикинула, сколько там могут дать и под какой процент.

Дома я положила записку на кухонный стол. Отец снял рубашку, повесил её на спинку стула и сел в майке, под которой торчали лопатки. Листок он не тронул, только отодвинул свой стакан, чтобы не намочить край.

— В банке нашла, — сказала я. — Ещё во вторник.

— Я знал, что в банке. Маша сказала: Лида про банку спросит — Галя отдаст. А ты не спросила.

— Когда ты узнал?

Он взял жестянку с зубным порошком, открыл, посмотрел внутрь и закрыл.

— Месяца за два до смерти.

Я села напротив. Между нами лежали записка, жестянка и хлебный нож с засохшими крошками.

— И всё это время молчал. Ты же сам про Галю спросил, во вторник утром. И не договорил.

— А ты эту бумажку со вторника в сумке таскала. Тоже молчала. А я не хотел, вот и всё. Объяснений сейчас можно найти сколько угодно: Маша больная была, бумажка эта ничего не значит, ты и так замученная, куда тебе ещё. И всё правда, я не выдумываю. Только я мог сказать. Если бы хотел — сказал бы.

— Она же не тебя просила. Это мне написано.

— Она всегда так просила, что виноваты потом все. И ты, и я, и кто угодно, что бы ни сделал. — Он подвинул записку к себе, но разворачивать не стал. — Показала мне эту бумагу. Лежит, дышит плохо, с присвистом, а всё командует: «Серёжа, ты Лиде потом объясни. Она добрая, только поздняя». Мне бы сказать: хорошо, мама, объясню. Человек уже умирает, ну чего тут спорить. А я слушаю, и меня злость берёт. На неё. Что она даже теперь лучше всех знает, как надо, и я опять должен делать так, как она сказала.

— Ты редко к ней ездил, — сказала я.

— Редко. Не спорю.

— Я тоже редко.

— Ты работала.

— Не надо меня оправдывать. Я боялась.

Он поднял на меня глаза.

— Чего?

— Что она опять скажет, что я не так живу. Звоню мало, всё у меня школа, чужие дети, отчёты какие-то. Что я на тебя похожа.

— Ты и с матерью так, — сказал отец, помолчав. — Справки, очереди, лекарства — всё ты. А в палату — на десять минут.

Я ничего не ответила.

— Ты всё это знал, — сказала я потом. — И всё равно сказал продавать бабушкину. А не нашу.

Отец взял стакан, подержал и поставил обратно, не отпив.

— Лида, я сейчас гадость скажу.

— Говори.

— Я хочу жить.

Он смотрел на стакан.

— Проснуться утром хочу. Поругаться на порошок, сказать, что хлеб опять резиновый, посидеть на своей табуретке, попить из своего стакана с трещиной. Мне это сейчас надо, понимаешь ты? Я не могу тебе такое сказать, чтоб ты сразу поняла и простила. Я и сам понимаю, как это после той бумажки выглядит. Только я всё равно хочу утром проснуться. И чтоб про меня не говорили, что я расход. Я знаю, что денег много надо, знаю, я не дурак. Но расходом быть не хочу.

— И что мы теперь будем делать, пап?

— Как решишь, так и будет.

— Спасибо.

— Ты не думай, что я такой благородный. Сил у меня нет, Лида, вот что. Даже оправдываться сил нет. Вот и говорю как есть. Самому противно.

Под сахарницей лежал его список: «лампочка 60, верёвка, парошок», с моим «о» поверх «а». Я вытащила его и положила в сумку.

Отец всё-таки взял стакан. Рука у него дрожала, вода плеснула на клеёнку, и я выдернула записку из-под лужицы.

— Маша бы сейчас сказала: даже попить не можешь нормально.

— Маша умерла.

Ночью, когда отец лёг и у него в комнате перестала скрипеть кровать, я достала из сумки чистый лист из тех, что ношу для контрольных, и написала: «Я, ____________, претензий к Черновой Л. С. не имею». Фамилии Гали я не знала.

11. КРУЖКА

Утром Галя сидела над разобранным чайником. Корпус стоял отдельно, крышка отдельно, на газете лежали нагревательный элемент, две отвёртки, моток синей изоленты и мелкие винтики, разложенные в рядок на бумажке, чтобы не раскатились. Лицо у неё было серое, осунувшееся, под глазами набрякло; платок съехал набок, и она его не поправляла.

— Опять бьёт? — спросила я.

— Бить перестал. Теперь воду не греет. Вот до чего я его дочинила.

Я села на нижнюю ступеньку, подобрав полы куртки. Чаю Галя мне не предложила.

— Отец знал, — сказала я.

— Знал, конечно.

Она пыталась уложить провод в паз, провод выскакивал, она подхватывала его ногтем и снова прижимала большим пальцем.

— Маша ему и при мне говорила. Он у двери стоял, даже куртку не снял, на минуту заехал. Она ему: «Серёжа, Галю не бросьте». А он: «Мам, ну не начинай». А чего не начинать?

За фанерной перегородкой простыни на раскладушке не было. Выстиранная наволочка сохла на батарее, аккуратно расправленная. На голом матрасе лежал свитер, сложенный наспех, рукавами внутрь.

— Почему ты мне раньше не сказала? После похорон я же приходила, мы виделись.

— Ты приходила и торопилась. Документы забрать, счётчики переписать, окна открыть — и бежать. А по тебе видно было, что еле держишься: ещё тронь — и развалишься прямо тут, на лестнице. Я и не трогала. Думала, куда тебе ещё этот разговор.

— А вчера всё-таки тронула.

— Позавчера ты меня при людях из квартиры вычистила, а вчера комнату нашла, с окном на стену. Я ведь сначала думала тихо уйти. Ключ тебе отдать, наволочку собрать — и туда. А потом думаю: а с какой радости? Ты бы так с этой бумагой и ходила, а я бы там на кирпичи глядела. Не смогла я так, Лида.

Я достала из сумки конверт и положила на ступеньку между нами.

— Это на комнату, остаток залога. Могу первое время платить, помочь устроиться.

— Первое время, — повторила Галя. — А потом?

— Не надо, Галя.

— А что надо? Благодарить? Я благодарная, ты не думай. За угол спасибо, за окно спасибо. Теперь ещё спасибо сказать, что меня предупредили, чтоб не мешала. А ведь могли и сразу коробки сюда поставить, даже разговаривать бы со мной не пришлось.

По лестнице спускалась соседка с пятого этажа, в халате и накинутой на плечи куртке, с пакетом мусора. Увидев меня, она замедлила шаг, но не остановилась.

— Галь, а правда, что новый сегодня выходит? Мы тогда коробки к тебе под лестницу поставим, ладно? У нас ремонт, дома не повернуться. Мы ненадолго, на недельку.

— Ставьте, — сказала Галя. — Коробки не храпят.

Соседка ещё раз посмотрела на меня и быстро пошла к выходу.

Галя взяла со ступеньки конверт, подержала в руке, выдвинула ящик стола и сунула туда, к батарейкам.

Я достала из сумки банку с надписью «ночь» и поставила на столик. Галя сняла крышку, посмотрела на блистеры, закрыла и переставила банку на подоконник, к радио.

— Маша тебе кровать обещала, — сказала я.

— Не кровать, Лида.

— А что?

Галя собрала чайник, закрутила последний винт, надела крышку и включила его в розетку. Какое-то время внутри было тихо, потом послышался слабый шум, и она выдохнула.

— Ночь без этой лестницы, Лида. Ты не поймёшь, пока сама тут не поспишь. Лежишь, вроде спишь, а сама всё слушаешь. Кто идёт, кто пьяный, у кого собака, у кого лифт застрял. Я по шагам всех знала: это Лебедев с третьего, он каблук волочит, это Маркиз скулит, ему на улицу надо. Вика с седьмого плакать сюда выходила, на подоконник, дома не плакала, чтобы мать не слышала. И я всё это слышу, Лида, даже спросонья понимаю, кто там и чего. А у Маши дверь закрывалась. И кровать была. Она ночью тебя звала, а я ей: «Маша, это Галя». А она: «А, ты». И засыпала опять. Понимаешь? «А, ты» — и всё. Больше ничего не говорила.

Галя не плакала. Она не отпускала ручку чайника и, пока я собиралась что-то сказать, быстро добавила:

— Ты только не делай из неё святую. Она просто одна боялась. Сама бы первая обиделась, если б ты так про неё стала.

Чайник закипел и щёлкнул. Галя налила кипяток себе, потом, помедлив, достала из-под стола вторую кружку, с отбитой ручкой, налила и поставила передо мной на ступеньку.

— Пей, пока горячий.

Я взяла кружку и обожгла пальцы, но не выпустила. Я до сих пор помню, что с Галиного «А, ты» до моей следующей фразы прошло не больше минуты.

— Покупатели ждут до двенадцати.

— Знаю, Лида.

— Если я им всё расскажу как есть, они уйдут.

— Ты им уже сказала не всё.

Я поставила кружку на ступеньку, достала из сумки свой лист и положила на столик.

— Подпиши, что претензий не имеешь. Я помогу, Галя. Деньгами, с комнатой, чем смогу.

Галя взяла лист двумя пальцами, прочитала, задержалась глазами на пустой строчке, куда я не вписала фамилию, сложила пополам и протянула мне обратно.

— Нет.

— Почему?

— Потому что претензии у меня есть. К квартире нет, а к вам есть. И в бумажке этого не напишешь. Хорошо, что не напишешь, а то бы вы и такую принесли: подпиши, что не обижаешься. А я обижаюсь, Лида. Врать тебе не хочу.

— Я не могу не продать.

Галя всё так же держала сложенный лист, и я его не брала.

— Ты обижаешься — хорошо, обижайся. Мне коллеги на карту деньги кидают, с подписями: «держись». Ты думаешь, ты одна ночью слушаешь? Он хрипнет — я сажусь. Не хрипит — тоже сажусь, потому что тихо. — Голос у меня поехал вверх, как на собрании, когда родители начинают перебивать, и я его не удержала. — У тебя сестра есть. Дом есть. А у него я. Бабушка записку в банку положила: догадайся. Я догадалась, Галя. Мне что, отца на тебя поменять?

Галя отложила лист, подняла руки к шее и сняла через голову шнурок с ключом. Бирка была старая, пластмассовая, треснутая, на ней ещё можно было разобрать номер квартиры, когда-то написанный маркером. Она положила ключ на столик, прямо на мокрый след от своей кружки.

— Вот. Я твоему отцу поперёк горла не встану. Он мне не чужой, хоть и думает, что чужой. Маша его, бывало, наругает, а он потом сидит у неё на кухне, как наказанный, в углу, а я ему чай грею. Я его и таким видела, Лида. Только ты не пиши, что я согласилась. Ключ я отдаю, чтобы ты отца лечила. А соглашаться — не соглашалась. И бумагу такую подписывать не буду.

Я взяла ключ не сразу. Когда взяла, он был тёплый.

— Допей, — сказала Галя.

12. БИРКА

Костя ждал меня в сетевой кофейне у метро, за высоким столиком в углу. Пальто у него было расстёгнуто, перед ним стояли две бумажные чашки с пластиковыми крышками и лежал договор; он что-то отмечал в нём карандашом, придерживая лист ладонью, чтобы не скручивался.

Я села, не снимая куртки, и положила рядом с договором ключ с синей биркой.

— Ключ она отдала. Расписку не подписала.

Костя на ключ только глянул, а на мои руки посмотрел.

— Понял. Кофе будете? Я два взял. Остыл, правда. Зато бесплатный — я за него уже заплатил.

— Не хочу.

— Никто сегодня не пьёт.

Он положил карандаш вдоль края листа.

— Без расписки хуже, Лидия Сергеевна. Это ещё не значит, что мы теперь ничего не сделаем, но с бумагой было бы проще. Ключ вы перед ними положите, они его увидят, это хорошо. А потом начнут спрашивать: она сама отдала или вы забрали? Что она при этом говорила? Не передумает она через неделю?

— Ты же сам сказал, что записка ничего не значит.

— Прав это ей не даёт, я от своих слов не отказываюсь.

— Что я должна им сказать?

— Спокойно сказать. Помощница, помогала покойной, ключ был для бытовых нужд, ключ вернула, в квартире не проживает, правовых претензий не имеет. Только спокойно, без всякого такого… — Он повёл рукой над столом и не договорил.

— Она сказала, что претензии у неё есть.

— Правовые? Она что, на квартиру претендует?

Я не ответила.

— У меня в каждой второй сделке люди друг на друга обижаются. Братья, сёстры, бывшие мужья, соседи, кто за кем ухаживал, кто сколько вложил. Если ждать, пока все помирятся, мы вообще ничего не подпишем, никогда. А квартиру всё равно продавать надо. — Он подвинул чашку. — С консьержем, как договаривались: сегодня новый выходит. Управдом у вас понятливый.

Я смотрела на карандаш.

— Только с таким лицом перед ними не сидите, — сказал Костя. — Они на вас посмотрят и решат, что тут есть ещё что-то, о чём им не говорят. Говорите ровно. Про записку сами не начинайте. Спросят — личная записка, после похорон все на эмоциях, теперь всё урегулировано.

Я на родительских собраниях сто раз так говорила: конфликт исчерпан, мальчики помирились, пожали друг другу руки. Мальчики потом дрались за гаражами, а в протоколе оставалось «исчерпан».

— Но ведь не урегулировано. Она ключ отдала, а согласия не было.

— Для сделки урегулировано.

— Она его с шеи сняла, — сказала я. — При мне. Сняла и положила прямо на мокрое, от кружки, а я…

Я не договорила. Костя ждал.

Я достала из сумки записку и положила поверх договора.

— Прочитай.

— Я её вчера видел.

— Всё равно прочитай.

Костя прочитал. Потом вернул мне листок двумя руками, как подают документы в окошко.

— Почерк хороший у неё был.

— И всё?

Он помолчал.

— А что вы хотите, чтобы я сказал? Я сейчас начну с вами по-человечески это обсуждать — мы опять вернёмся к тому, как быть с Галиной Михайловной, и сделка развалится. А начну про договор объяснять — вы скажете, что я сволочь, только о бумагах и думаю. Я, честно, не знаю, как вам тут правильно ответить. Давайте я лучше скажу, что могу сделать. — Он посмотрел на часы. — После двенадцати у них другой вариант, там ремонт хуже, зато никто со своим ключом не приходит.

— А если они уйдут?

— Есть тот перекупщик, я вам говорил. Хоть завтра, живыми. Кто там у вас под лестницей, ему всё равно. Но минус четверть.

Я считала. Четверть — это полтора цикла из шести. С такси, анализами и капельницами выходило два. Я посчитала ещё раз, хотя ошибиться тут было негде, потом ещё раз, без такси, как будто отец будет ездить на лечение автобусом. Всё равно больше цикла.

— И учтите, — сказал Костя. — Она ведь может потом прийти к покупателям и сказать, что не согласна. Они тогда откажутся и потребуют задаток вдвойне. Правы они будут или нет, это ещё надо разбираться, юристов слушать. Но судиться придётся вам, не мне. С меня они этих денег не потребуют.

Записку я убрала в сумку, но край листа ещё держала пальцами, пока не почувствовала, что бумага под ними мнётся, и только тогда отпустила.

— Звони им.

— Что говорим?

— Ключи у меня. Юридических претензий нет.

Костя кивнул, взял со стола ключ и подцепил ногтем кольцо, чтобы снять бирку.

— Бирку уберём. Им всё новое надо.

Я протянула руку. Он посмотрел на меня, снял бирку с кольца и положил мне на ладонь. Потом достал телефон и набрал номер.

13. ПЕРЧАТКА

Контора у Кости была на втором этаже бизнес-центра, над аптекой: стеклянные перегородки, стеклянный стол, кулер с синей бутылью, кофемашина, которой, судя по чистому поддону, никто не пользовался. За окном мигал зелёный аптечный крест. Отец со мной не поехал.

— Ты собственник, ты и подписывай. Я там только мешать буду.

Антон пришёл раньше меня, повесил куртку на спинку стула и читал договор, сверяясь с чем-то в телефоне. Я села, сумку поставила у ноги и всё время чувствовала её икрой. Ира пришла позже, в шарфе и перчатках, и пальто снимать не стала. Села напротив меня и положила руки на папку. Костя поставил перед каждым по пластиковому стаканчику воды, как в поликлинике перед анализом.

— Мы полностью готовы, — сказал он. — Ключи у Лидии Сергеевны, претензий третьих лиц нет.

Ира папку не открывала.

— Она согласна?

— Кто?

— Галина Михайловна. Та женщина.

— Она отдала ключ.

— Это не ответ.

— Нет, — сказала я. — Не ответ.

— Ир… — сказал Антон.

— Подожди. Я хочу понять. Нам там потом жить. — Она говорила быстро, глядя на свои руки. — Вы меня поймите правильно: я знаю, что у вас отец, что ему лечение нужно. Я всё это понимаю, правда. Только мы три года живём по съёмным квартирам. Каждый год собираем коробки, переезжаем, опять всё раскладываем. И везде тебе говорят, что можно, а чего нельзя: «не сверлите», «кошку нельзя». Последний раз мы снимали у одной бабушки. Хорошая была бабушка, ничего не скажу. А у её дочери были ключи. И она приходила на минуту. Счётчик посмотреть. Кастрюлю свою забрать. Цветы полить, пока мы на работе, хотя мы и сами поливали. Всегда на минуту. Один раз пришла на минуту, когда я была в душе. Я выхожу в полотенце, а она на кухне стоит, в холодильник смотрит. На минуту. — Ира потянула перчатку за палец и отпустила. — Я не хочу опять так.

— Я вас понимаю.

— Не надо понимать. Скажите как есть.

— Ирина, давайте я… — начал Костя.

Ира подняла руку, не глядя на него.

— Пусть она скажет.

— Она помогала бабушке, — сказала я. — У неё был ключ. Она за ней ухаживала последние месяцы.

— Та женщина сказала, что квартиру ей оставили. А вы её поправили. Вы же знаете, что там написано?

Костя перестал щёлкать ручкой. Сквозь стеклянную столешницу я видела собственные колени в колготках и сумку у ноги. Думала я почему-то про то, что задаток ровно на первый цикл, а на такси и анализы — опять выкраивать. Я ждала другого вопроса, хотя понимала, что отвечать придётся на этот.

— Квартиру ей никто не оставлял. — Я помолчала. — Бабушкины записки. Про таблетки, про чай. Старческое.

Сказала я это ровно и ни за что не извинилась.

Кулер булькнул. Антон шумно выдохнул и перевернул страницу. Ира посмотрела на меня, потом стянула перчатку, палец за пальцем, и положила её на стол рядом с папкой.

— Хорошо.

Костя разложил передо мной листы и показал, где подписывать. В пункте о передаче квартиры было напечатано: «свободна от прожвания третьих лиц». Я вписала над строкой пропущенную «и».

Я поставила подпись: «Чернова Л. С.» — на договоре, потом на втором экземпляре. Ира подписала, ни разу на меня не посмотрев. Антон пересчитывал деньги медленно, шевеля губами и перекладывая пятитысячные из одной стопки в другую; Костя пересчитал за ним быстро, веером, и сложил всё в конверт. Я написала расписку.

Внизу, у банкомата рядом с аптекой, я положила деньги на карту. Банкомат долго втягивал пачку, шуршал и вернул две мятые купюры; я разгладила их о колено и сунула снова. Я открыла приложение клиники и оплатила первый цикл. Колесо на экране крутилось, я стояла и смотрела на него, а мимо входили и выходили люди с белыми аптечными пакетами. Потом появилось: «Платёж принят».

14. ПОРОШОК

В пятницу отец лежал под капельницей в дневном стационаре. Палату разгородили ширмами на отсеки, где-то пищал прибор.

Отец был в своей клетчатой рубашке, застёгнутой сверху донизу, ровно, сам застёгивал. За эти месяцы он сильно похудел: рукав болтался на запястье. Я села на стул у кровати. Стул был низкий, и отцовская рука с катетером оказалась у меня почти на уровне лица.

— А покупатели? Всё-таки не ушли?

— Не ушли.

— Про бумагу спрашивали?

— Спрашивали.

— И что ты сказала?

— Что старческое.

Отец посмотрел на меня.

— Понятно.

Больше он ничего не спросил.

Я достала из сумки жестянку зубного порошка.

— Порошок твой. Из хозяйственного у метро.

Отец повертел банку свободной рукой, поднёс к глазам и прочитал мелкие буквы сбоку.

— Вот. Всё-таки не вся ещё цивилизация сдохла.

Он поставил банку на тумбочку, рядом с пластиковым стаканом. Медсестра заглянула за ширму, посмотрела на пакет с раствором, щёлкнула ногтем по трубке и ушла.

— Не ты одна, — сказал он, глядя на капельницу.

Прибор за ширмой пискнул и замолчал.

— Когда к Гале пойдёшь, — сказал отец, — ты к ней не с деньгами иди. Хлеба купи, посиди с ней. И сразу за дело не берись, как комиссия какая-то.

— Думаешь, она меня пустит?

— Не знаю. Раньше пускала.

15. НАВОЛОЧКА

Отца я отвезла из стационара домой и сразу поехала к Гале. Про хлеб вспомнила уже в метро, на полпути, и выходить не стала.

Пахло свежей краской: стену у лестницы перекрасили, и по краю ещё белела малярная лента. Под лестницей Галиного столика не было. Не было раскладушки за фанерной перегородкой, плаща на гвозде, радио с выдвижной антенной. Вдоль стены стояли коробки из-под техники, одна на другой. На табурете сидел молодой парень в форменной жилетке с нашивкой, а на подоконнике, где раньше шипело радио, — новый пластиковый чайник, белый, с синей подсветкой.

— Добрый вечер. Вы к кому?

— Галина Михайловна где?

— Она больше не работает.

— Я знаю, что не работает. Мне её найти надо.

— Тогда не знаю. Вчера вечером пост сдала и ушла.

На столике у него лежала тетрадь жильцов в клетчатой обложке.

— Можно я посмотрю тетрадь?

— Тетрадь служебная, — сказал он. — Вы извините, у меня инструкция.

Потом подумал и развернул её ко мне.

Я пролистала до конца. На последней странице, внизу, Галиным крупным почерком было написано: «Рая (сестра)», и номер.

Рая взяла трубку после шестого гудка.

— Кто?

У неё там работал телевизор, громко, на какой-то передаче смеялись.

— Это Лида. Я насчёт Гали. Она к вам не приезжала?

— Не приезжала. И звонить мне не надо. Ей в городе лучше, она там при деле.

И положила трубку.

Любовь Аркадьевна ответила сразу и сказала, что никто не приезжал и паспорта не привозил, а залог она не вернёт, мы договаривались.

Парень смотрел на меня, пока я говорила, и, когда я опустила телефон, спросил:

— Вы Лидия?

— Да.

— Она вам оставила. Сказала: придёт — отдать, не придёт — через неделю выбросить.

Он достал из-за коробок пакет с перекрученными ручками и поставил передо мной на столик.

— Распишитесь, что получили. Я же не камера хранения.

Он положил рядом тетрадь «Дежурство», открыл на сегодняшнем числе и протянул мне ручку. Строчкой выше стояла его подпись, ровная, с завитком. Я написала под ней: «Чернова Л. С.»

В пакете лежала наволочка, выстиранная и сложенная вчетверо, та самая, что сушилась у Гали на батарее. Я развернула её, и изнутри выпал листок в клетку, мягкий на сгибах. Почерк был бабушкин:

«Галя, если Лидка придёт, чаю ей дай. Она без чаю злая, как Серёжа. М.П.»

Я положила листок обратно в наволочку, наволочку в пакет.

Телефон пискнул. Отец писал: «Купи хлеба по дороге. Нормального, не резинового».
КОНТАКТЫ
По вопросам публикаций, экранизаций и сотрудничества:
  • nordin_75@list.ru
  • © 2026 Сергей Нурутдинов
    Все права защищены.