Военная проза
В день освобождения города двенадцатилетний мальчик бросается назад за игрушечным вагоном, который до войны сделал отец, и оказывается заваленным в станционном подвале вместе с раненым немецким санитаром.
Они не знают языка друг друга, но за один день успевают перевязать друг другу раны, поругаться из-за балки и один раз вместе рассмеяться. Наверху идёт бой, и по звуку пушек не понять, чьи берут. Единственный путь наружу — узкий вентиляционный короб, в который пролезает только отцовский вагон.
Мальчик привязывает к нему записку. Он знает, что наверху будут свои. И помнит, что свои, прежде чем спросить, кто внизу, иногда бросают в подвал гранату.
ЧИТАТЬ РАССКАЗ

БЕЛЫЙ ВАГОН

Ельня, Смоленская область. 30 августа 1943 года.

1. ПУСТАЯ КРУЖКА

Когда меня просили рассказать про подвал, я говорил, что написал в записке: «Раненый немец. Санитар. Нас двое». Говорил много лет, слово в слово, и никто ни разу не усомнился.

А из того утра больше всего мне запомнилась кружка дяди Коли, хотя память могла бы выбрать что-нибудь поважнее. Остальное сохранилось кусками, и теперь я не всегда уверен, где само утро, а где то, что я потом о нём рассказывал. Кружку же помню хорошо: жестяную, когда-то синюю, с чёрным ободком, вмятиной сбоку и чаинками, прилипшими ко дну.

Чай дядя Коля выпил ещё ночью, а кружку из рук не выпускал. То держал её на колене, то обхватывал обеими ладонями, то подносил к губам и, вспомнив, что пить нечего, снова ставил на колено. Зачем ему пустая кружка, я не понимал, и в двенадцать лет меня это раздражало: я всё ждал, когда он наконец поставит её на пол. Но он не ставил.

В станционном подвале мы сидели с вечера. До войны там держали уголь, старые фонари, ящики с инструментом и железнодорожное добро, которое годами перекладывали из угла в угол, потому что выбросить жалко, а на кой оно — никто уже не помнил. Под самым потолком вдоль наружной стены шёл вентиляционный короб. Он проржавел и в одном месте был залатан куском жести; из него тянуло сыростью и свежим воздухом.

Во время обстрелов сюда спускались жители соседних домов, железнодорожники, женщины с детьми — все, кто оказывался возле станции. Убежищем подвал называли только потому, что другого поблизости не было.

Накануне по городу прошёл слух, что наши подходят к Ельне. Потом кто-то сказал, что немцы отбили атаку. Ещё через час мужчина, прибежавший со стороны мельницы, уверял, что видел, как немецкие машины уходят на запад. К ночи оказалось, что чуть ли не половина подвала ещё утром знала, что немцы вот-вот уйдут, только почему-то никому не сказала.

Дядя Коля сидел, вытянув больную ногу.

— Я вам говорю, собираются. Вечером у склада грузовики стояли, пушки цепляли. Санитарные машины подогнали — значит, раненых полно. Не зря же они всю ночь над головой топают.

Лида сидела напротив, на огромном коричневом чемодане. Выслушала его, поправила платок и сказала:

— Коль, ты их уже вторую неделю провожаешь. Они, бедные, и не знают, что ты их уже давно домой отправил. Ты бы лучше утром вышел к путям и рукой показал, куда им драпать.

— Ну конечно, Лида, тебе смешно. А я-то своими глазами видел.

— Я-то тебе верю. Только вот не верю, что немцы станут у тебя спрашивать, когда им отсюда уходить.

— Как уйдут, ты же первая скажешь, что я прав был.

— Ой, не скажу.

— Это с чего вдруг?

— Из принципа, Коль.

Кто-то в темноте засмеялся.

Дядя Коля переждал смех.

— Немцы уйдут, наши придут, и тоже не с пирогами. Мне свояк рассказывал, он в финскую по подвалам ходил: сначала гранату вниз, а уж потом спрашивают, кто там сидит.

— Это какой свояк? Который говорил, что немцы к Новому году уйдут?

— Он самый.

— К какому году, Коль?

Дядя Коля сделал вид, что пьёт из пустой кружки.

Чемодан Лиды раздражал всех, и саму Лиду тоже. За ночь она раза три объявляла, что бросит его к чёртовой матери, но всякий раз, когда надо было подвинуться, хваталась за него обеими руками и тащила за собой. В чемодане лежали документы, зимнее пальто и рубашки мужа. Муж погиб ещё в сорок первом, под Ельней, а рубашки она берегла.

Дома у неё оставался шкаф, который муж сделал сам. Одна дверца в сырость разбухала и плохо закрывалась. Лида всё собиралась найти рубанок и подстрогать её, хотя плотничать не умела.

Когда опять далеко загрохотало, она прислушалась и сказала:

— Крышу бы только не сорвало. Если дожди пойдут, шкаф опять поведёт, потом эту дверцу вообще не закроешь.

Дядя Коля посмотрел на неё.

— Там петлю поднять надо. Чуть-чуть. И всё.

— Ты к моему шкафу со своим «чуть-чуть» даже близко не подходи.

Никто не знал, стоит ли ещё её дом.

Возле двери женщина чинила дочери ботинок: оторвался ремешок, и она напёрстком проталкивала иглу через толстую кожу. Девочка лет пяти спала рядом, положив голову на свёрнутое пальто. Игла гнулась; женщина выпрямляла её и начинала снова.

Один раз игла всё-таки проскочила и вошла ей в палец. Женщина тихо выругалась. Станционная собака, лежавшая у трубы, подняла голову, посмотрела на неё и снова положила морду на лапы.

Собака появилась возле станции ещё весной и принадлежала понемногу всем. Как-то раз она стащила у Лиды кусок сала, и Лида объявила, что бессовестная тварь отныне может подыхать с голоду. В тот же вечер дала ей половину варёной картофелины.

У меня в ранце лежал кусок хлеба, и мать велела не доставать его при всех. Всю ночь я о нём помнил, но так и не достал.

Мать сидела рядом со мной, прислонившись затылком к стене. До войны она работала санитаркой в железнодорожной амбулатории. При немцах туда не вернулась, но лечить всех подряд не перестала.

Ночью старик-путеец распорол ладонь о ржавую скобу на ящике, замотал её какой-то тряпкой и долго сидел, зажав руку между колен, пока мать не заметила у него на штанине кровь. Она перевязывала, а он смотрел на неё.

— Ловко, — сказал он. — С прошлой зимы, небось, руку набила?

Подвал притих. Мать не ответила: домотала бинт, надорвала конец зубами и завязала узел. Тогда Лида сказала со своего чемодана:

— Брезгуешь, Семёныч, так размотай. Наши придут — перевяжут.

Старик разматывать не стал.

Я нагнулся пониже над отцовским вагоном.

Мать дала женщине возле двери чистую тряпку замотать палец и трижды потрогала мне лоб. На третий раз я отвёл её руку.

— Мам, да здоров я.

— Вот когда сам станешь матерью, тогда будешь решать, сколько раз тебя проверять.

— Я матерью не стану.

Она посмотрела на меня.

— Тогда и спорить со мной не о чем.

Я улыбнулся и снова занялся вагоном.

Он помещался у меня на ладони. Отец сделал его до войны и выкрасил зелёным. Потом принёс с работы остатки белой краски, покрасил крышу и один бок, а докончить не успел: в июле сорок первого ушёл на фронт. В сентябре, когда наши ненадолго отбили Ельню, от него пришло письмо, а в октябре вернулись немцы, и больше не было ни весточки, ни похоронки. Письмо мать держала среди документов и перечитывала, думая, что я не вижу.

Левое заднее колесо заедало ещё при отце. Он снимал ось, вычищал грязь, что-то подгибал кончиком ножа, и несколько дней оно ходило свободно, а потом начинало упрямиться. Уходя, отец сказал: «Колесо не трогай. Вернусь — сделаю». В ту ночь оно опять заедало, и я долго крутил его, пока не провернулось.

В подвале было душно. Пахло керосином и людьми, просидевшими здесь всю ночь. Слышно было, как старик в углу старается кашлять потише и как собака во сне перебирает лапами по цементу. Иногда мне хотелось, чтобы снова начали стрелять — не близко, конечно, а где-нибудь подальше. Во время обстрела все знали хотя бы одно: надо сидеть и ждать, когда он закончится. А в тишине начинались разговоры о том, где наши, уйдут ли немцы, и мало-помалу становилось ясно, что никто ничего не знает.

Собака у трубы вдруг подняла голову, и тут же дядя Коля поставил кружку на пол.

Первый снаряд ударил где-то за путями. Пол дрогнул, лампа качнулась и стукнулась о балку, женщина возле двери накрыла собой спящую девочку. Второй ударил ближе. Мать притянула меня к себе и закрыла мне голову рукой. Я хотел сказать, что её ладонь вряд ли поможет, если на нас свалится станция, но сверху посыпалась штукатурка, и стало не до рассуждений.

Потом попали в здание. Самого взрыва я почти не услышал. Загрохотало всё сразу: потолок, стены, труба за спиной, ящики. Лампа мигнула и чуть не погасла. Возле лестницы от стены отлетел кирпич. Наверху что-то рухнуло, и на несколько секунд в подвале стало так тихо, что я услышал, как кто-то у двери втянул воздух. Сверху закричала женщина.

Мать тут же встала. Снаружи донёсся мужской крик, за ним ещё один. Я схватил её за рукав.

— Мам, ты куда? Сейчас опять стрелять начнут.

— Наверху кого-то задело. Я помогу и сразу вернусь.

— А если опять рядом попадут?

Мать высвободила рукав.

— Потому и сиди здесь. С дядей Колей побудь.

Она ушла наверх. Я полез было следом, но дядя Коля перегородил проход ногой.

— И не думай, малец. Матери сейчас тебя только не хватало. Сиди возле меня, пока она не вернётся, и не чирикай.

Над нами стреляли, бегали, кричали. Кто-то спустился и сказал, что возле входа людей зацепило. Дядя Коля выругался и пошёл помогать; Лида подхватила чемодан и потащилась туда же. Мать не возвращалась. Я смотрел на лестницу, пока глаза не начали слезиться от пыли, потом взял вагон и снова стал возиться с колесом.

Первым вернулся дядя Коля, волоча Лидин чемодан. Ручка оторвалась. Лида шла следом без платка и придерживала ладонью волосы.

— Уходят всё-таки твои немцы, Коль. Можешь считать, что ты их наконец уговорил.

Дядя Коля остановился посреди подвала.

— Нашла моих. Я тебе с ночи одно и говорю: уходят, суки.

— Ты говори потише, а то передумают.

Он посмотрел на неё, ничего не сказал и потащил чемодан дальше.

Последней спустилась мать. Щека у неё была в копоти, рукав в крови, и я сразу на него уставился.

— Это не моя, — сказала она ещё издали.

Она подошла, осмотрела мне лицо, руки, плечи и только после этого спросила, цел ли я.

— Мам, я всё это время здесь сидел. Что со мной может случиться?

— С тобой, друг мой ситный, как раз тогда всё и случается.

Снаружи ещё стреляли, но всё дальше. Над лестницей треснула кладка, несколько раз осыпались кирпичи. От входа крикнули, что людей надо выводить: перекрытие держится на соплях.

Дядя Коля встал первым.

— Давайте все на выход, пока нас тут всех к чёрту не завалило.

Лида обхватила чемодан, женщина разбудила девочку. Остальные хватали вещи и помогали старикам добраться до лестницы.

Мать надела на меня ранец, взяла за руку и потащила к выходу; вагон я держал в другой руке. До лестницы оставалось несколько шагов, когда он выскользнул, ударился об пол, и я обернулся.

Вагон лежал позади, шагах в четырёх. Белая крыша была в пыли, одно колесо ещё крутилось.

Я кинулся назад. Мать удержала меня и тоже увидела вагон.

— Не смей. Наверх!

— Мам, вон же он! Я мигом!

— Оставь его! Отец тебе новый сделает.

Мать дёрнула меня к лестнице. Сверху крикнули, чтобы выходили быстрее: у входа снова осыпалась стена. Мать на секунду подняла голову.

Пару шагов. Разве это много?

Я вырвал руку и метнулся к вагону. Накрыл ладонью белую крышу.

Ударило так близко, что вагон подпрыгнул у меня под ладонью. Пол ушёл из-под ног. Лампа погасла, перекрытие над лестницей с треском просело. Мать бросилась ко мне.

С потолка посыпались кирпичи и доски. Один обломок попал мне в плечо, и меня развернуло, другой ударил по ноге. Я упал на бок, прижимая вагон к груди. Что-то лопнуло, и перекрытие рухнуло между мной и матерью.

Сверху, из пролома, вместе с досками провалился человек; я увидел только сапог, потом всё заволокло пылью. Вокруг ещё сыпалось, скрежетало железо. Я закрыл голову свободной рукой. Ниже колена жгло, штанина прилипла к ноге.

Кто-то звал меня — кажется, мать. Я открыл рот, но вместо крика вдохнул пыль с песком.

2. ФРИЦ

Очнулся я от боли в ноге. Под щекой был холодный цемент, на зубах скрипела пыль, и я вспомнил про мать.

Свет шёл из трещины над головой, серый и ровный. Я позвал мать. Крик ушёл в завал, где-то глухо отдался, и сверху посыпалась крошка. Ответа не было. Я набрал воздуху, чтобы позвать ещё раз, но увидел, как с края балки струйкой идёт пыль, и закрыл рот.

В рёбра мне упиралось что-то твёрдое. Я вытащил из-под себя вагон и стал его осматривать, как мать осматривала меня после обстрелов. Сбоку была свежая царапина, больше ничего. Только после этого я услышал стон справа.

В нескольких шагах от меня лежал фриц.

Серую форму я узнал сразу. Потом увидел кобуру, а уж потом — обломок кирпича возле своей руки. Я взял его, ещё не зная, что буду с ним делать.

Фриц это заметил. Он был уже немолодой, лет тридцати пяти, лицо в пыли, волосы на лбу мокрые. На меня он смотрел без страха, с каким-то усталым вниманием, как смотрят на ребёнка, который взял со стола нож. Он попробовал пошевелиться, поморщился и поднял пустую ладонь. Что-то сказал.

— Не понимаю я по-вашему.

Фриц показал на мою ногу. Штанина ниже колена была порвана и потемнела. Пока я не посмотрел, нога просто болела. От вида собственной крови меня затошнило.

Фриц коснулся красного креста на рукаве и кивнул на санитарную сумку у стены. Я добрался до неё ползком, стараясь не опираться на раненую ногу. Вагон стукнулся об пол, и я остановился, чтобы сунуть его за пояс. Под ладонью хрустела штукатурка.

Когда я подтолкнул сумку к фрицу, он посмотрел на кирпич у меня в руке и медленно расстегнул кобуру. Я сжал обломок так, что острый край врезался в ладонь. Он достал пистолет, вынул магазин, а сам пистолет положил на пол, подальше от себя. Магазин убрал в карман. Я ногой подвинул пистолет к себе.

За два года мы научились узнавать немцев издалека — по сапогам, по ремню. Они были на станции, в комендатуре, возле складов, на дорогах. Забирали яйца и картошку, могли остановить человека на улице и долго рассматривать документы просто потому, что им так захотелось. Возле рынка они повесили двоих мужчин, и мать после этого три дня водила меня соседней улицей, хотя виселицу и оттуда было видно.

Прошлой зимой у переезда немецкий грузовик зацепил своего же солдата. Мать шла мимо и перевязала его прямо на снегу. Через два дня он сам пришёл к нам на крыльцо с банкой консервов. Банку она взяла. Там была тушёная свинина, и, пока мы её ели, мать каждый раз задёргивала занавеску. А немца на нашем крыльце видела вся улица.

Фриц подозвал меня рукой. Я подождал и подполз.

Он разрезал штанину. От йода защипало, я дёрнул ногой и чуть не ударил его в грудь.

— Ай! Предупреждать надо!

Перевязывал он быстро и уверенно, хотя правая рука у него слушалась хуже левой. Напоследок просунул палец под бинт, проверяя, не слишком ли туго, и посмотрел мне в лицо. Мать делала так же.

Я отвернулся и стал разглядывать пистолет.

Фриц поднял большой палец. Так у нас показывали шофёры, и я удивился: думал, у немцев всё наоборот.

— Вроде не жмёт.

Он кивнул.

В углу стояло ведро, на дне немного воды, рядом валялся помятый ковшик. Я зачерпнул и передал фрицу. Он сделал несколько глотков и вернул, хотя по лицу было видно, что хотел ещё. Остальное выпил я.

Мы сидели каждый у своей стены. Пистолет и кирпич лежали возле меня.

Снаружи гремело, иногда далеко, иногда совсем рядом, и тогда по стенам проходила дрожь. Фриц прислушивался к каждому удару. Я тоже слушал: мы с ребятами умели отличать по звуку наши пушки от немецких и очень этим гордились, хотя ошибались, наверное, через раз. Я показал наверх.

— Это наши подходят. Понял?

Он не понял. Я ткнул пальцем примерно на восток.

— Русские. Наши.

Слово «русские» он понял: глянул на пистолет и что-то сказал.

Если наши придут, меня вытащат. Что будет с ним, я не знал, и мне казалось, что это не моя забота, а его.

Он закрыл глаза. Я потянулся к кирпичу, но фриц сразу их открыл. Руку я не убрал, и какое-то время мы так и сидели.

Где-то над нами застучало. Я закричал, позвал мать, дядю Колю, кого угодно. Фриц тоже поднял голову. Стук повторился, потом что-то обвалилось, и всё стихло. Я хотел крикнуть ещё раз, но фриц показал на потолок: из трещины сыпалась извёстка.

— Сам вижу. Это нас, наверно, ищут.

Когда пыль улеглась, мы огляделись. Лестницы больше не было, на её месте лежали доски вперемешку с землёй. От всего подвала нам остался угол у наружной стены, кусок потолка над ним и вентиляционный короб.

Фриц попытался сесть удобнее, и я увидел кровь у него на боку. Похоже, его задело кирпичом, когда он падал. Я кивнул на санитарную сумку. Фриц показал на свою правую руку, потом на меня.

— Это мне теперь тебя бинтовать, что ли?

Он кивнул.

Пришлось перевязывать. Он показывал, куда класть марлю и как вести бинт. Сначала я затянул слишком сильно; фриц поморщился и схватил меня за запястье.

— Ты чего? Больно?

Он разжал мои пальцы и чуть ослабил бинт.

— Понял. Не учи.

Руки у меня всё равно дрожали, бинт цеплялся за пуговицы, марля норовила съехать. Фриц видел это, но не торопил. Когда мы закончили, он лёг и долго смотрел в потолок. Потом достал из нагрудного кармана фотографию и протянул мне.

На ней были женщина, мальчик и маленькая девочка. Женщина сидела, девочка стояла возле её колена, мальчик чуть в стороне, заложив руку за спину. Девочка смотрела куда-то вбок, мимо объектива.

Фриц приложил ладонь к груди.

— Erich.

Я не сразу сообразил.

— Это тебя так зовут? Эрих?

Он повторил имя медленнее. Я назвал своё. Эрих сказал его неправильно, я поправил, он попробовал ещё раз и опять ошибся.

— Ладно, сойдёт. Фриц.

Он усмехнулся.

Я ещё раз взглянул на фотографию. Женщина, двое детей, крест у него на рукаве — и такая же серая форма, как у тех, кто вешал возле рынка. Я отдал снимок и вытер пальцы о штаны.

Позже Эрих задремал. Сначала я сидел тихо, но мне показалось, что он слишком долго не дышит.

— Эрих.

Он не открыл глаз.

— Эрих, ты там не вздумай помирать. Я один здесь сидеть не собираюсь.

Он открыл глаза, что-то буркнул и отмахнулся.

— Ладно, ладно. Спи.

Я вытащил из-за пояса вагон и стал его вертеть. Эрих протянул руку, но не взял, пока я сам не передал. Он осмотрел белую крышу, зелёные пятна на боку, покрутил колёса. Левое заднее заело, и он попробовал поддеть его ногтем. Я сразу забрал вагон.

— Не трогай. Оно и у отца всё время заедало.

Эрих убрал руку. Я показал на вагон, потом махнул куда-то за стену.

— Отец сделал. Мой папа.

Эрих снова достал фотографию и показал на сына.

Я долго разглядывал мальчика. Почему-то захотелось узнать, есть ли у него игрушка, сделанная отцом. Может, деревянная машина или кораблик. А может, Эрих вообще ничего такого не умел. По фотографии этого было не понять.

Я вернул снимок и снова стал крутить левое колесо.

3. МОРЕ

Немного погодя я стал разглядывать завал. Мне казалось, что его можно разобрать. Не знаю, всерьёз ли надеялся выбраться или просто не мог сидеть без дела.

В завале оставалась щель. За досками виднелся край тяжёлой балки. Если приподнять её хоть немного, можно было выдернуть нижнюю доску, а там, я был уверен, откроется проход.

Эрих сразу увидел, куда я смотрю. Покачал головой и показал на трещину в кладке.

— Да вижу я.

Я показал пальцами: совсем чуть-чуть.

— Вот настолько подниму. Доску вытащу и сразу отпущу. Ферштейн?

Эрих посмотрел на мои пальцы и снова мотнул головой.

Сам лежал у стены, еле двигался, а решал, что мне делать, — как мать, как дядя Коля, только они хотя бы были свои. Я нашёл крепкий обломок доски и сунул под балку. Эрих потянулся и схватил меня за рукав.

— Слушай, отпусти. Я только попробую. Не получится — брошу.

Держал он крепко. Я выдернул рукав и навалился на рычаг.

Сначала всё пошло, как я рассчитывал. Балка чуть приподнялась, на палец или два, и нижняя доска шевельнулась. Я обернулся к Эриху.

— Видишь? Получается.

За спиной хрустнула кладка.

Эрих крикнул. Я отпустил рычаг, но поздно: сверху посыпался кирпич. Эрих дёрнул меня на себя и прикрыл плечом. Мне досталось по спине, ему — в бок, туда, где уже была повязка.

Когда всё стихло, Эрих лежал согнувшись, и на бинте быстро проступала кровь. Я приподнялся и схватил его за плечо.

— Эрих, ты живой там? Я сейчас всё сделаю, ты только показывай.

Санитарная сумка лежала у стены. Я подтащил её, достал ножницы, уронил, поднял, нашёл марлю. Эрих говорил и показывал, что делать, но голос становился всё тише.

Кровь шла сильнее, чем в первый раз. Я подкладывал марлю, бинтовал, снова подкладывал. Потом он побелел и закрыл глаза. Я позвал, подождал и тряхнул его.

— Эрих, да открой ты глаза! Ну пожалуйста. Я больше к этой проклятой балке не полезу, честное слово. Только открой.

Он очнулся не сразу. Смотрел на меня, не узнавая, потом увидел балку. Я поднял руку и снова показал: совсем чуть-чуть. Эрих глянул и медленно развёл два пальца гораздо шире.

Я засмеялся.

— Ну прости, друг мой ситный. Я ж не нарочно.

Он тоже рассмеялся, но тут же схватился за бок, и меня разобрало ещё сильнее. Через минуту мы оба замолчали. К завалу я больше не полез.

Я подвинул ведро к Эриху. Он всё чаще закрывал глаза, и я дёрнул его за рукав.

— Ты не спи пока. Выберемся — хоть сутки спи.

Эрих посмотрел на меня и глаза не закрыл.

Тогда я стал рассказывать. Сначала про дядю Колю: как прошлой зимой он полез кому-то на крышу чинить трубу, а вернулся через соседний чердак, потому что лестницу за это время утащили на дрова. Потом про Лиду и шкаф её мужа, про станционную собаку. Эрих почти ничего не понимал, но, пока я говорил, смотрел на меня.

Я заговорил об отце.

— Вагон он сделал. Я тебе уже говорил. Он вообще рукастый был, почти всё мог. Только это колесо почему-то так и не победил.

Я рассказал, как отец принёс с работы белую краску, как мать смеялась, что белых грузовых вагонов не бывает, и как он ответил: «Значит, наш будет первым». Докрашивал я сам, и вышло плохо: на боку сквозь белое проступало зелёное, на задней стенке застыл толстый наплыв. Мать предлагала всё счистить и переделать как следует, но я не дал. Если спрашивали, кто так покрасил вагон, я говорил: отец. Эриху я сказал то же самое.

А потом рассказал, будто мы с отцом ездили к морю. На море я никогда не был.

Сначала мне просто нужно было говорить подольше. Я сказал, что отец снял ботинки, потому что в них набился песок, и пошёл по берегу босиком. Появился деревянный дом, возле которого мы ели рыбу. Отец никак не мог разжечь сырые щепки: вместо спичек открыл коробок с солью, потом обжёг палец и выругался, а я засмеялся. У дома появилась зелёная дверь. Рыба оказалась костлявая. Ветер уносил газету, отец бегал за ней по песку и сердился.

Чем дольше я рассказывал, тем яснее всё это видел. Отец закатал штаны, газету наконец прижал ладонью, нашёл маленькую ракушку и отдал мне. Дома мать вытряхивала песок из наших вещей и ругалась.

Эрих слушал.

Возле стены лежала половинка деревянной прищепки с ржавым куском проволоки. Я вертел её в пальцах, пока рассказывал. Когда заболело горло, я замолчал и бросил деревяшку возле ведра. Эрих поднял её, повертел и положил в карман.

Тогда заговорил и он. Говорил тихо и долго, по-немецки, иногда замолкал, подбирая слово. Я не понял ничего, кроме одного — «Москау». На этом слове он засмеялся. Я кивнул, чтобы он говорил подольше.

Потом я почувствовал на щеке холодок и поднял голову. Тянуло из вентиляционного короба под потолком. Часть железа сорвало, но дальше он уходил вверх.

— Эрих, глянь туда.

Он сразу поднял ладонь.

— Да ладно. Я туда не полезу.

Эрих свёл ладони почти вплотную. Я отвернулся, и тут мне попался на глаза вагон. Эрих тоже посмотрел на него и снова на короб.

На этот раз головой не покачал.

4. Ф

Сорванный край короба был почти под потолком, но у наружной стены пол поднимался ступенью. Я подтащил туда ящик, встал на него и заглянул в короб. Он уходил сквозь толстую стену к продуху, и в самом конце было светло — так видно небо, если летом глянуть в печную трубу, пока печь не топят и мать не смотрит. Дно шло под уклон к нам.

Я положил на ржавое железо гайку, и она тут же скатилась обратно мне в ладонь.

Эрих показал на длинную рейку от разбитого ящика, потом на вторую, покороче. По отдельности ни одна не доставала, а вместе достали бы до света. Связать их было нечем: бинт берегли для бока. Мы переглянулись и уставились на мой ранец.

Одна лямка оторвалась при обвале и держалась только снизу. В ранце лежали хлеб, тетрадь, карандаш, ложка и запасные носки, которые мать вечером заставила взять; я долго доказывал ей, что во время обстрела носки никого не спасут. Ранец был ещё довоенный, и мать берегла его так, словно я с ним когда-нибудь снова пойду в школу. Я подержал его на коленях и всё-таки отдал.

Эрих отрезал лямку ножницами из санитарной сумки — аккуратно, у самого шва, как бинт. Мы наложили рейки концами друг на друга, я обмотал их и затянул узел, каким дядя Коля вязал мешки. Стоило потянуть — рейки разъехались. Эрих забрал у меня лямку. Правая рука у него почти не слушалась: он прижимал рейки коленом и затягивал левой, а когда я сунулся помочь, отмахнулся.

Помню его руки: грязь под ногтями, содранную кожу на костяшке и два пальца на правой, которые плохо сгибались.

Рейки больше не разъезжались. Я снова пустил гайку в короб и погнал её вверх; на первом шве она зацепилась, потом перескочила. Гайка становилась всё меньше, блеснула у самого выхода и пропала, а снаружи звякнула о камень. Эрих улыбнулся и кивнул на вагон.

Вагон входил в короб с запасом, и сверху ещё оставалось место для записки. Протолкнуть его рейкой мы могли, но если он застрянет посередине или ляжет набок, рукой его уже не достать. Эрих потянулся ко второй лямке, и я понял сразу. До выхода её не хватало, и я вытащил из ботинка шнурок. Его мы привязали к вагону сзади, а к шнурку — лямку. Получалось чуть длиннее короба, и свободный конец был у нас. Так я остался с ботинком без шнурка и ранцем без лямок.

Эрих привалился к стене и затих. Я вырвал из тетради лист и крупно написал:

«ПОМОГИТЕ».

Дальше надо было про него. Я успел вывести «Ф» и остановился.

Наверху будут наши. А вспомнился мне дяди Колин свояк, которого я в глаза не видел: сначала гранату вниз, потом спрашивают, кто там. Если прочтут, что в подвале немец, разбираться никто не станет. Граната упадёт на нас обоих.

Я зачеркнул «Ф» и ниже написал: «НАС ДВОЕ. ОДИН РАНЕН».

«Бережёного Бог бережёт», — подумал я, пока выводил буквы, и ещё раз, на всякий случай, когда Эрих открыл глаза. Так говорила Лида, когда прятала от немцев сало, и мне тогда казалось, что это про сало.

Я показал ему записку, хотя по-русски он всё равно не читал, потом кивнул на него и на короб. Он понял по-своему: полез во внутренний карман и достал документы. Я покачал головой — они ведь могли и не вернуться. Эрих тронул крест у себя на рукаве и постучал пальцем по серой обложке. Прочесть я ничего не мог, но понял и так: в книжке записано, что он санитар. Он всё-таки положил документы поверх записки и подвинул ко мне.

На фотокарточке внутри он был без пыли и крови, в чистой форме, причёсанный. Ниже шли немецкие слова и печать с орлом. Я накрыл орла большим пальцем и подержал так.

Эрих снова закрыл глаза. Я завернул записку в марлю и стал привязывать свёрток к крыше вагона. Документы лежали у меня на колене. Я их не прятал — просто, когда узел был затянут, они оказались в ранце, под тетрадью и носками.

Когда Эрих открыл глаза, белый свёрток уже был на крыше. Он посмотрел и кивнул.

Я покатал вагон у самого входа, проверяя, не цепляется ли марля за железо, поставил его в короб и упёр рейку в заднюю стенку. Шнурок лёг следом, за ним потянулась лямка. Свободный конец я оставил у себя и толкнул рейку.

Вагон пошёл вверх, и скоро я видел только белую крышу со свёртком. Рейка скребла по ржавчине, шнурок понемногу уходил. На первом шве колёса стукнули о выступ и встали. Я нажал сильнее, они не перескочили, и я уже собрался навалиться на рейку обеими руками, когда с кладки возле короба посыпалась серая пыль. Я отдёрнул руки.

Эрих не шевелился и смотрел на меня.

Я потянул лямку. Шнурок натянулся, и вагон немного откатился. Я сдвинул рейку ближе к углу вагона и толкнул снова, почти без нажима. Одно колесо поднялось на шов, потом второе.

Дальше пошло медленно. Застревал вагон — я откатывал его, менял упор и толкал. Отец называл это «уговаривать»: так он уговаривал дверь сарая и примус.

Почти у выхода вагон въехал в свет. Я подал рейку ещё немного и остановился, когда снаружи оказались передние колёса и свёрток.

Вагон лёг днищем на кромку и назад не пошёл. Я вытащил рейку, слез и положил свободный конец лямки на край ящика, прямо под отверстием: до пола она не доставала.

Тут я заметил, как тяжело дышит Эрих. Пока я возился с вагоном, он сполз ниже и сидел, опираясь плечом о стену. Крови на повязке не прибавилось, но лицо было совсем белое.

— Только бы увидели.

Эрих посмотрел на короб. Я сел рядом так, чтобы видеть конец лямки, а ранец положил с другой стороны, подальше от Эриха. Снаружи ещё стреляли, но уже не у станции, и иногда железо короба отзывалось тонким дребезгом.

5. ЖДИТЕ

Эрих слабел. Голова у него всё чаще опускалась на грудь, дышал он неровно.

Снаружи разрывы почти затихли, остались очереди и голоса. За самой стеной прошла машина, в кузове что-то звякнуло, и звук быстро ушёл к путям. Позже несколько человек пробежали мимо продуха. Сапоги я услышал так отчётливо, что приподнялся, но лямка не шевельнулась.

Я посмотрел на Эриха и сел обратно.

Со стороны путей донеслось протяжное «ура». Его подхватили, крик покатился дальше.

— Слышишь? Наши. Русские идут. Уже здесь!

Эрих поднял голову и посмотрел на стену, за которой шёл бой. Такое лицо я уже видел — у матери, в октябре сорок первого, когда немцы второй раз входили в город, а она стояла у окна и слушала, как по улице идут чужие машины. Я ждал наших два года.

Он перевёл взгляд на пистолет, достал из кармана магазин и подержал его на ладони. Про магазин я забыл ещё до балки, а он, выходит, не забывал ни на минуту.

Эрих поднял на меня глаза и ничего не сказал. Магазин он не положил, держал в левой, а правой, неловко, полез во внутренний карман и замер.

— Там они, — сказал я. — Вместе с запиской.

Он провёл ладонью по пустому карману и посмотрел на короб. Я кивнул наверх. Он потянулся к ранцу, и я отвёл его руку.

Эрих сказал что-то по-немецки, коротко и негромко. Я сделал вид, что не расслышал. Он проверил другой карман, где лежала фотография, потом дотянулся, положил магазин рядом с пистолетом и отодвинул оба к стене.

Я открыл было рот, чтобы сказать ему, что наши разберутся и ничего с ним не случится, но промолчал.

Есть захотелось сразу и сильно. Я приоткрыл ранец ровно настолько, чтобы пролезла рука. Пальцы сначала задели жёсткую обложку под тетрадью, потом нашли хлеб. Я разломил его пополам. Эрих взял свою половину и, не глядя на меня, съел в три укуса. Заметил, что моя ещё целая, и отвернулся.

Дальше я помню плохо. Полоса света из трещины переползла со стены на пол и лежала у самых сапог Эриха. Наверху проходили люди, кто-то выкрикивал фамилии, заводили и глушили машины. Один остановился у продуха, покашлял, потом шаги ушли. Наши были совсем рядом, и я не понимал, почему никто до сих пор не заметил вагон.

Я уже следил за лямкой вполглаза и чуть не пропустил, как её конец дрогнул на краю ящика. Я выпрямился. Лямка остановилась, снова сдвинулась и поползла к коробу.

— Эрих, смотри. Кажется, нас нашли.

В два шага я был у ящика и схватил лямку обеими руками: её слабо тянули. Снаружи кто-то держал вагон. Человек потянул ещё раз, осторожно, словно проверял, есть ли кто-нибудь на другом конце. Я дважды дёрнул лямку на себя и замер.

Несколько секунд она не шевелилась. Потом ответили двумя такими же рывками.

Я засмеялся.

— Поняли. Там человек, Эрих. Они нас поняли!

Он приподнялся, опираясь левой рукой о стену. Я снова дважды дёрнул, и ответ пришёл почти сразу. Вагон потянули наружу. Лямка уходила в короб, а я всё держал её, хотя понимал, что надо отпустить. Потянули сильнее, и она впилась мне в ладони.

Эрих подполз ближе. Я ждал, что он станет показывать на короб или разжимать мне пальцы, но он только положил ладонь мне на плечо.

Я посмотрел на него и отпустил. Лямка скользнула по краю ящика, поднялась к отверстию и исчезла.

Мы вернулись к стене. У путей кто-то выругался, заработал двигатель. Из короба не донеслось ни слова. Сначала я решил, что записку ещё читают, потом — что пошли за кем-нибудь. Полезли мысли и похуже: марля могла развязаться, записку могли не заметить, человек мог просто унести игрушку. Я бы на его месте унёс.

— Нашли же. Значит, теперь должны сообразить, что с нами делать.

Эрих смотрел на меня.

— Не знаю, почему так долго. Сам бы спросил, если бы мог.

Он чуть приподнял брови, потом поморщился и прижал ладонь к боку.

— Руку убери, дай посмотрю.

Кровь не лилась, но пятно расползалось по бинту. Я положил сверху чистую марлю. Эрих попробовал показать, как держать, но рука дрожала слишком сильно.

— Да помню я. Не учи учёного.

Несколько минут я придерживал марлю и смотрел ему в лицо. Он закрыл глаза. Я посчитал его вдохи и только потом осторожно убрал руку.

Внутри короба стукнуло. Стук повторился ближе, и стало слышно, как по железу что-то катится. Я бросился к ящику, влез на него и заглянул в отверстие: в светлом прямоугольнике появилась белая крыша.

Вагон возвращался сам. Лямки при нём уже не было, остался один шнурок. Вагон ударился колёсами о шов, подпрыгнул, выровнялся и быстро пошёл вниз. Я едва успел подставить ладони.

Под марлей лежала моя записка. Я развернул её. Над «НАС ДВОЕ. ОДИН РАНЕН» так и стояла зачёркнутая «Ф», а ниже чужой рукой было крупно написано:

«ПОНЯЛИ. ЖДИТЕ».

Я прочитал один раз, потом ещё раз, медленнее. Повернуться к Эриху я не успел: из короба донёсся мужской голос.

— Эй, там, в подвале! Живые есть?

— Есть! Я здесь!

— Пацан, что ли? Ты там один?

— Нас двое!

— Двое так двое. Второй живой?

— Да, ранен в бок! Тяжело!

— В бок — это ничего, в бок жить можно. Лестница у вас где была, слева от продуха или справа?

Я посмотрел на завал и не сразу сообразил.

— Отсюда справа. А от вас не знаю.

— От нас, значит, слева. Потолок сыплется?

— Сыплется. Над балкой трещина. Балку мы уже трогали.

Наверху помолчали.

— Зря трогали. Больше ничего там не трогайте. Сидите тихо. Слышишь меня? Ничего!

— Слышу.

— Вода у вас есть? Ещё что?

Я оглянулся: Эрих приподнялся на локте и слушал.

— Есть. Больше ничего.

— Понял, мы скоро. — Голос отдалился от продуха. — Гаврилов! Лом тащи и доски, тут пацан с раненым.

Я слез с ящика и повернулся к Эриху.

— Нашли. Теперь вытащат!

Он поднял глаза к потолку. Я сел рядом и тоже стал смотреть вверх, как будто от этого быстрее начнут копать. За завалом послышался первый осторожный удар, а немного погодя сверху кто-то сказал:

— Да стой ты, эту доску пока не трогай, сначала подопрём.

6. ЭРИК

Когда нас нашли, я думал, завал разберут быстрее. Сверху переговаривались: один называл, какие кирпичи можно вынимать, другой предупреждал, где держится балка, третий, судя по голосу, ни в чём не разбирался, но советы давал громче всех. Иногда голоса надолго замолкали, и тогда было слышно, как снаружи двигают доски и что-то забивают.

Кладка возле завала тихо просела, и нас обдало пылью. Сверху крикнули:

— Эй, пацан! Ну чего вы там? Живы ещё?

— Живы! Я цел, и он живой, только ему хуже стало!

— От завала подальше отползите. Сейчас подопрём и дальше пойдём.

Эрих к тому времени дрожал всем телом. Он стискивал зубы, чтобы они не стучали, но получалось плохо. Я подложил ему под спину свёрнутую мешковину и помог лечь поудобнее. Иногда он открывал глаза сам, иногда приходилось будить. По имени я звал его уже тихо, почти шёпотом, хотя за стуком наверху всё равно никто бы не разобрал. Один раз он не отозвался, и я сжал ему плечо.

— Эрих, слышишь? Они уже здесь. Не вздумай сейчас. Не спи.

Глаза открылись. Несколько секунд он смотрел мутно, потом узнал меня.

Когда стучать стали совсем близко, Эрих взял меня за запястье. Пальцы у него были холодные и держали крепко. Я решил было, что ему страшно. Потом подумал, что он не хочет, чтобы я отходил, когда войдут наши: при мне его, может, и не тронут. Я потянул руку к себе, он не отпустил.

В завале появилась светлая щель, и через неё сразу пахнуло дымом и травой. Щель росла. Кирпичи вынимали по одному, сверху сыпалась земля, её отгребали. В отверстии показалась грязная рука, за ней пол-лица.

— О, малец, живой вроде, ну молодец. Раненый где?

— У стены. Он встать не может.

— Погодите. Проход закрепить надо.

Ждать пришлось долго, и всё это время Эрих держал меня за руку. Наконец отверстие расширили, и внутрь боком протиснулся боец в гимнастёрке. Он первым делом глянул на потолок и только потом увидел Эриха.

Автомат он вскинул сразу, я и рта открыть не успел.

— А ну хенде-хох!

Голос был тот самый, из короба. Эрих разжал пальцы и поднял левую руку. Правая только дёрнулась.

— Руки, я сказал!

— Он санитар! У него рука не поднимается! Он санитар!

Ствол боец не опустил. Посмотрел на серую форму, на крест, на пистолет и магазин у стены.

— Его?

— Его. Он сам отодвинул. И магазин сам.

Не сводя глаз с Эриха, боец дошёл до стены. Пистолет сунул за ремень, магазин — в карман и только тогда повернулся ко мне.

— А раньше чё не сказал, что с фрицем тут кукуешь?

Я молчал. Он подождал.

— В записке про фрица ни слова.

Я опять промолчал. Эрих всё лежал с поднятой левой рукой и смотрел то на него, то на меня.

Боец повернулся к нему.

— Аусвайс есть?

Эрих, не опуская руки, посмотрел на короб.

— Dort.

Боец глянул туда же и покачал головой.

— Там, кроме записки, ничего не было. Он тебе бумаги какие давал?

Ранец лежал у меня под боком, и книжка с орлом была в нём, под носками. Я положил на него ладонь. Он оставался приоткрытым с тех пор, как я брал хлеб: сунуть руку, достать — и всё. Боец ждал. С потолка ему на плечо сыпалась извёстка, он её не стряхивал. Глядел он на меня так же, как перед этим на Эриха.

— Нет, — сказал я и помотал головой.

Я подвинул ранец ближе к стене. Боец это заметил или нет — я не понял.

Эрих на короб больше не смотрел. Он смотрел на меня. Левая рука у него была поднята, ему хватило бы просто показать на ранец. Он не показал.

— Санитар, говоришь. — Боец ещё раз посмотрел на крест. — Крест и снять можно, и надеть. Без бумаги он мне не санитар.

Он закинул автомат за спину, сдёрнул повязку с рукава Эриха, сложил вчетверо и сунул в карман, к магазину. Эрих не шевельнулся.

— Ладно. Потом разберёмся.

Он опустился рядом на колено, приложил пальцы Эриху к шее, отогнул край бинта и крикнул в пролом:

— Санитара сюда и носилки! Пленный тяжёлый, бок кровит!

Эрих медленно опустил левую.

— Тебя первым поднимем. Этого потом.

— Вы его точно не оставите?

Боец помолчал.

— Давай наверх, малец.

Возле Эриха уже стоял на коленях санитар и резал бинт. Я поднял вагон, взял под мышку ранец без лямок и полез наружу.

После подвала я долго не мог как следует открыть глаза и смотрел на всё сквозь ресницы. Меня держали под локоть. Под ногами была нагретая солнцем земля. Первым я увидел куст у стены, весь серый от пыли.

Потом проступила станция. На путях горели вагоны; от одного остался железный остов, и сквозь него было видно небо. Какой-то боец сидел на шпале и ел хлеб. Пахло креозотом, как до войны в любой жаркий день. За пакгаузом кто-то растянул гармошку, сыграл полтакта и бросил.

Мать я заметил, когда она была уже почти рядом. Она шла от санитарной машины, быстро оглядывая лица, потом увидела меня и остановилась. Подошла и присела передо мной.

— Ногу покажи.

— Мам, да хожу я на ней.

— Стой спокойно, я сказала.

Она ощупала ногу выше повязки и провела пальцем по кромке разрезанной штанины.

— Ну что же ты у меня за балбес такой. Я же сказала тебе: оставь его.

Я промолчал.

— Кто перевязывал?

— Эрих.

Мать подняла голову.

— Какой такой Эрих?

— Немец.

Она ещё секунду смотрела на меня.

— Санитар, — добавил я.

Она встала и обняла меня.

До этой минуты я не плакал. Но стоило её ладони лечь мне на затылок, как оказалось, что больше не надо следить за чужим дыханием. Я уткнулся ей в плечо.

Она отстранилась первой и взяла у меня из-под руки ранец.

— А лямки где?

— На вагон пошли.

— Конечно.

Она раскрыла ранец, как раскрывала всё, что я приносил домой. Тетрадь, карандаш, ложка, носки. Под носками лежала серая книжка. Мать вынула её и открыла на фотографии.

— Это что такое?

— Эриха. Документы.

— Так. Ясно. Я отдам.

Она убрала книжку во внутренний карман жакета и застегнула пуговицу.

— А ну-ка ногу поверни боком.

Я повернул. Боец, который спускался к нам в подвал, стоял у пролома шагах в двадцати и сворачивал самокрутку. Табак у него сыпался мимо бумаги.

Из пролома показались носилки: сначала сапоги, потом серые штанины. Эриха вынесли на свет и опустили на землю в нескольких шагах от нас. Здесь форма казалась ещё серее, и на рукаве, там, где была повязка, осталась полоса почище.

Санитар присел возле носилок и разрезал бинт.

— Опять насквозь. Марля ещё есть у кого?

— Пульс слабый, — сказал второй санитар.

— Вижу. Машину сюда.

Рядом остановился старик-путеец из нашего подвала. Ладонь у него была в том же бинте, уже чёрном, над бровью повязка, и засохшая кровь тянулась по щеке почти до подбородка.

— Фриц?

— Пленный, — не поднимая головы, ответил санитар.

Старик не уходил. Я уже собирался сказать ему, что Эрих меня перевязал, что оттащил от балки, но старик перевёл глаза на мать, сплюнул в сторону и пошёл к путям, прихрамывая.

Мать видела, куда я смотрю.

— Он меня от балки оттащил, — сказал я ей.

— От какой ещё балки?

— Я думал, если её немного поднять, доску можно вытащить.

Мать медленно выдохнула.

— Господи. Ладно, потом расскажешь.

Она долго смотрела на Эриха и наконец спросила санитара:

— Пленных куда везут?

Санитар только пожал плечами.

Боец у пролома докурил и пошёл к нам. Я шагнул ему навстречу.

— Его Эрих зовут.

Боец посмотрел на носилки.

— Эрик, значится. А по фамилии?

— Не знаю.

Фамилии я и правда не знал. Она лежала у матери во внутреннем кармане жакета, под пуговицей. Мать стояла у меня за спиной. Я обернулся: она держалась за эту пуговицу и смотрела на меня.

— Ну, Эрик так Эрик.

Эриха понесли к машине, и я пошёл следом. Мать шла рядом и не останавливала меня. В кузове уже были двое наших раненых: один забинтован почти до глаз, другой сидел у кабины, придерживая плечо.

— Мне его куда прикажете? — сказал шофёр. — Тут и так места нет.

— Он ждать не может.

— А эти, значит, у меня ждать могут?

Санитар не ответил, полез в кузов и сам начал двигать вещи. Шофёр выругался и взялся помогать. Когда носилки подняли к борту, раненый с перевязанной головой увидел серую форму и молча подтянул ногу.

Я подошёл ближе.

— Эрих! Ты слышишь меня?

Он не повернул головы. Я позвал громче. Эрих открыл глаза, узнал меня и смотрел, пока я держал вагон повыше, чтобы ему было видно. Левая рука чуть приподнялась над носилками. Можно было крикнуть ему, что документы у матери и что их отдадут. Я не крикнул. Я помахал. Рука Эриха опустилась.

Шофёр поднял борт.

— Куда его сейчас? — спросил я.

— На перевязочный. Там врач посмотрит.

— А потом?

Санитар уже смотрел на другого раненого.

— А потом кто его знает. Там решат.

Грузовик тронулся. Я пошёл рядом, потом прибавил шаг; нога сразу заболела, но я не отставал, пока машина объезжала воронку. Мать догнала меня и взяла за плечо.

— Остановись. Ногу побереги.

— Я только посмотрю, куда они свернут.

Она отпустила. Грузовик прошёл между разбитыми вагонами, повернул за пакгауз и исчез. Над дорогой ещё какое-то время висела пыль.

Мать отвела меня в уцелевшую часть станционного здания. Туда собрали всех, кого пока некуда было деть. Сидели на скамьях, на полу, на подоконниках. Пахло карболкой и табаком, дверь всё время хлопала.

Одна женщина держала на руках маленькую девочку. Я думал, это её ребёнок, пока она не спросила у вошедшего бойца, не нашли ли молодую женщину в синем платье. На одном ботинке у девочки ремешок был пришит толстой ниткой, через край. Девочка держалась обеими руками за чужую кофту.

Каждый раз, когда во дворе заводилась машина, я поворачивался к двери.

Лида сидела у окна. Увидев меня, она закрыла рот ладонью, потом подозвала.

— Иди сюда, горе ты моё. Дай на тебя посмотреть.

Она взяла меня за плечо, оглядела сверху донизу и дольше всего смотрела на повязку.

— Сильно?

— Кирпичом задело. Ерунда.

— Вижу твою ерунду. — Она посмотрела на мать. — А она тут у санитаров все носилки перевернула. Ерунда.

— Лида, не начинай, — сказала мать.

Лида сразу кивнула.

— Да что уж теперь.

Дядя Коля сидел у другого окна, вытянув больную ногу немного вбок, чтобы никто не задел. Обе руки лежали на коленях. Кружки не было.

У двери назвали фамилию. Женщина с чужой девочкой подняла голову.

Я вернулся к матери и сел рядом. Вагон лежал у меня на коленях. Белая краска стала серой от пыли, на крыше остался след от марли, на боку появилась новая вмятина. Я перевернул его. Левое заднее колесо опять заедало.

Записку я потерял в тот же день. Запросы об отце мать писала до пятьдесят третьего года.

Сыновьям я рассказывал про подвал так же, как всем. Младший как-то, лет в десять, спросил, как я узнал, что немец — санитар. Я сказал: по кресту на рукаве. Ответ его устроил.

Мать умерла в восемьдесят первом. Разбирая её бумаги, я нашёл конверт с отцовским письмом. Письмо протёрлось на сгибах. Под ним лежала серая книжка с орлом.

Я долго сидел с этим конвертом на кухне, потом положил книжку обратно под письмо и убрал всё на место.
КОНТАКТЫ
По вопросам публикаций, экранизаций и сотрудничества:
  • nordin_75@list.ru
  • © 2026 Сергей Нурутдинов
    Все права защищены.