БЕЛЫЙ ВАГОН
Ельня, Смоленская область. 30 августа 1943 года.
1. ПУСТАЯ КРУЖКА
Когда меня просили рассказать про подвал, я говорил, что написал в записке: «Раненый немец. Санитар. Нас двое». Говорил много лет, слово в слово, и никто ни разу не усомнился.
А из того утра больше всего мне запомнилась кружка дяди Коли, хотя память могла бы выбрать что-нибудь поважнее. Остальное сохранилось кусками, и теперь я не всегда уверен, где само утро, а где то, что я потом о нём рассказывал. Кружку же помню хорошо: жестяную, когда-то синюю, с чёрным ободком, вмятиной сбоку и чаинками, прилипшими ко дну.
Чай дядя Коля выпил ещё ночью, а кружку из рук не выпускал. То держал её на колене, то обхватывал обеими ладонями, то подносил к губам и, вспомнив, что пить нечего, снова ставил на колено. Зачем ему пустая кружка, я не понимал, и в двенадцать лет меня это раздражало: я всё ждал, когда он наконец поставит её на пол. Но он не ставил.
В станционном подвале мы сидели с вечера. До войны там держали уголь, старые фонари, ящики с инструментом и железнодорожное добро, которое годами перекладывали из угла в угол, потому что выбросить жалко, а на кой оно — никто уже не помнил. Под самым потолком вдоль наружной стены шёл вентиляционный короб. Он проржавел и в одном месте был залатан куском жести; из него тянуло сыростью и свежим воздухом.
Во время обстрелов сюда спускались жители соседних домов, железнодорожники, женщины с детьми — все, кто оказывался возле станции. Убежищем подвал называли только потому, что другого поблизости не было.
Накануне по городу прошёл слух, что наши подходят к Ельне. Потом кто-то сказал, что немцы отбили атаку. Ещё через час мужчина, прибежавший со стороны мельницы, уверял, что видел, как немецкие машины уходят на запад. К ночи оказалось, что чуть ли не половина подвала ещё утром знала, что немцы вот-вот уйдут, только почему-то никому не сказала.
Дядя Коля сидел, вытянув больную ногу.
— Я вам говорю, собираются. Вечером у склада грузовики стояли, пушки цепляли. Санитарные машины подогнали — значит, раненых полно. Не зря же они всю ночь над головой топают.
Лида сидела напротив, на огромном коричневом чемодане. Выслушала его, поправила платок и сказала:
— Коль, ты их уже вторую неделю провожаешь. Они, бедные, и не знают, что ты их уже давно домой отправил. Ты бы лучше утром вышел к путям и рукой показал, куда им драпать.
— Ну конечно, Лида, тебе смешно. А я-то своими глазами видел.
— Я-то тебе верю. Только вот не верю, что немцы станут у тебя спрашивать, когда им отсюда уходить.
— Как уйдут, ты же первая скажешь, что я прав был.
— Ой, не скажу.
— Это с чего вдруг?
— Из принципа, Коль.
Кто-то в темноте засмеялся.
Дядя Коля переждал смех.
— Немцы уйдут, наши придут, и тоже не с пирогами. Мне свояк рассказывал, он в финскую по подвалам ходил: сначала гранату вниз, а уж потом спрашивают, кто там сидит.
— Это какой свояк? Который говорил, что немцы к Новому году уйдут?
— Он самый.
— К какому году, Коль?
Дядя Коля сделал вид, что пьёт из пустой кружки.
Чемодан Лиды раздражал всех, и саму Лиду тоже. За ночь она раза три объявляла, что бросит его к чёртовой матери, но всякий раз, когда надо было подвинуться, хваталась за него обеими руками и тащила за собой. В чемодане лежали документы, зимнее пальто и рубашки мужа. Муж погиб ещё в сорок первом, под Ельней, а рубашки она берегла.
Дома у неё оставался шкаф, который муж сделал сам. Одна дверца в сырость разбухала и плохо закрывалась. Лида всё собиралась найти рубанок и подстрогать её, хотя плотничать не умела.
Когда опять далеко загрохотало, она прислушалась и сказала:
— Крышу бы только не сорвало. Если дожди пойдут, шкаф опять поведёт, потом эту дверцу вообще не закроешь.
Дядя Коля посмотрел на неё.
— Там петлю поднять надо. Чуть-чуть. И всё.
— Ты к моему шкафу со своим «чуть-чуть» даже близко не подходи.
Никто не знал, стоит ли ещё её дом.
Возле двери женщина чинила дочери ботинок: оторвался ремешок, и она напёрстком проталкивала иглу через толстую кожу. Девочка лет пяти спала рядом, положив голову на свёрнутое пальто. Игла гнулась; женщина выпрямляла её и начинала снова.
Один раз игла всё-таки проскочила и вошла ей в палец. Женщина тихо выругалась. Станционная собака, лежавшая у трубы, подняла голову, посмотрела на неё и снова положила морду на лапы.
Собака появилась возле станции ещё весной и принадлежала понемногу всем. Как-то раз она стащила у Лиды кусок сала, и Лида объявила, что бессовестная тварь отныне может подыхать с голоду. В тот же вечер дала ей половину варёной картофелины.
У меня в ранце лежал кусок хлеба, и мать велела не доставать его при всех. Всю ночь я о нём помнил, но так и не достал.
Мать сидела рядом со мной, прислонившись затылком к стене. До войны она работала санитаркой в железнодорожной амбулатории. При немцах туда не вернулась, но лечить всех подряд не перестала.
Ночью старик-путеец распорол ладонь о ржавую скобу на ящике, замотал её какой-то тряпкой и долго сидел, зажав руку между колен, пока мать не заметила у него на штанине кровь. Она перевязывала, а он смотрел на неё.
— Ловко, — сказал он. — С прошлой зимы, небось, руку набила?
Подвал притих. Мать не ответила: домотала бинт, надорвала конец зубами и завязала узел. Тогда Лида сказала со своего чемодана:
— Брезгуешь, Семёныч, так размотай. Наши придут — перевяжут.
Старик разматывать не стал.
Я нагнулся пониже над отцовским вагоном.
Мать дала женщине возле двери чистую тряпку замотать палец и трижды потрогала мне лоб. На третий раз я отвёл её руку.
— Мам, да здоров я.
— Вот когда сам станешь матерью, тогда будешь решать, сколько раз тебя проверять.
— Я матерью не стану.
Она посмотрела на меня.
— Тогда и спорить со мной не о чем.
Я улыбнулся и снова занялся вагоном.
Он помещался у меня на ладони. Отец сделал его до войны и выкрасил зелёным. Потом принёс с работы остатки белой краски, покрасил крышу и один бок, а докончить не успел: в июле сорок первого ушёл на фронт. В сентябре, когда наши ненадолго отбили Ельню, от него пришло письмо, а в октябре вернулись немцы, и больше не было ни весточки, ни похоронки. Письмо мать держала среди документов и перечитывала, думая, что я не вижу.
Левое заднее колесо заедало ещё при отце. Он снимал ось, вычищал грязь, что-то подгибал кончиком ножа, и несколько дней оно ходило свободно, а потом начинало упрямиться. Уходя, отец сказал: «Колесо не трогай. Вернусь — сделаю». В ту ночь оно опять заедало, и я долго крутил его, пока не провернулось.
В подвале было душно. Пахло керосином и людьми, просидевшими здесь всю ночь. Слышно было, как старик в углу старается кашлять потише и как собака во сне перебирает лапами по цементу. Иногда мне хотелось, чтобы снова начали стрелять — не близко, конечно, а где-нибудь подальше. Во время обстрела все знали хотя бы одно: надо сидеть и ждать, когда он закончится. А в тишине начинались разговоры о том, где наши, уйдут ли немцы, и мало-помалу становилось ясно, что никто ничего не знает.
Собака у трубы вдруг подняла голову, и тут же дядя Коля поставил кружку на пол.
Первый снаряд ударил где-то за путями. Пол дрогнул, лампа качнулась и стукнулась о балку, женщина возле двери накрыла собой спящую девочку. Второй ударил ближе. Мать притянула меня к себе и закрыла мне голову рукой. Я хотел сказать, что её ладонь вряд ли поможет, если на нас свалится станция, но сверху посыпалась штукатурка, и стало не до рассуждений.
Потом попали в здание. Самого взрыва я почти не услышал. Загрохотало всё сразу: потолок, стены, труба за спиной, ящики. Лампа мигнула и чуть не погасла. Возле лестницы от стены отлетел кирпич. Наверху что-то рухнуло, и на несколько секунд в подвале стало так тихо, что я услышал, как кто-то у двери втянул воздух. Сверху закричала женщина.
Мать тут же встала. Снаружи донёсся мужской крик, за ним ещё один. Я схватил её за рукав.
— Мам, ты куда? Сейчас опять стрелять начнут.
— Наверху кого-то задело. Я помогу и сразу вернусь.
— А если опять рядом попадут?
Мать высвободила рукав.
— Потому и сиди здесь. С дядей Колей побудь.
Она ушла наверх. Я полез было следом, но дядя Коля перегородил проход ногой.
— И не думай, малец. Матери сейчас тебя только не хватало. Сиди возле меня, пока она не вернётся, и не чирикай.
Над нами стреляли, бегали, кричали. Кто-то спустился и сказал, что возле входа людей зацепило. Дядя Коля выругался и пошёл помогать; Лида подхватила чемодан и потащилась туда же. Мать не возвращалась. Я смотрел на лестницу, пока глаза не начали слезиться от пыли, потом взял вагон и снова стал возиться с колесом.
Первым вернулся дядя Коля, волоча Лидин чемодан. Ручка оторвалась. Лида шла следом без платка и придерживала ладонью волосы.
— Уходят всё-таки твои немцы, Коль. Можешь считать, что ты их наконец уговорил.
Дядя Коля остановился посреди подвала.
— Нашла моих. Я тебе с ночи одно и говорю: уходят, суки.
— Ты говори потише, а то передумают.
Он посмотрел на неё, ничего не сказал и потащил чемодан дальше.
Последней спустилась мать. Щека у неё была в копоти, рукав в крови, и я сразу на него уставился.
— Это не моя, — сказала она ещё издали.
Она подошла, осмотрела мне лицо, руки, плечи и только после этого спросила, цел ли я.
— Мам, я всё это время здесь сидел. Что со мной может случиться?
— С тобой, друг мой ситный, как раз тогда всё и случается.
Снаружи ещё стреляли, но всё дальше. Над лестницей треснула кладка, несколько раз осыпались кирпичи. От входа крикнули, что людей надо выводить: перекрытие держится на соплях.
Дядя Коля встал первым.
— Давайте все на выход, пока нас тут всех к чёрту не завалило.
Лида обхватила чемодан, женщина разбудила девочку. Остальные хватали вещи и помогали старикам добраться до лестницы.
Мать надела на меня ранец, взяла за руку и потащила к выходу; вагон я держал в другой руке. До лестницы оставалось несколько шагов, когда он выскользнул, ударился об пол, и я обернулся.
Вагон лежал позади, шагах в четырёх. Белая крыша была в пыли, одно колесо ещё крутилось.
Я кинулся назад. Мать удержала меня и тоже увидела вагон.
— Не смей. Наверх!
— Мам, вон же он! Я мигом!
— Оставь его! Отец тебе новый сделает.
Мать дёрнула меня к лестнице. Сверху крикнули, чтобы выходили быстрее: у входа снова осыпалась стена. Мать на секунду подняла голову.
Пару шагов. Разве это много?
Я вырвал руку и метнулся к вагону. Накрыл ладонью белую крышу.
Ударило так близко, что вагон подпрыгнул у меня под ладонью. Пол ушёл из-под ног. Лампа погасла, перекрытие над лестницей с треском просело. Мать бросилась ко мне.
С потолка посыпались кирпичи и доски. Один обломок попал мне в плечо, и меня развернуло, другой ударил по ноге. Я упал на бок, прижимая вагон к груди. Что-то лопнуло, и перекрытие рухнуло между мной и матерью.
Сверху, из пролома, вместе с досками провалился человек; я увидел только сапог, потом всё заволокло пылью. Вокруг ещё сыпалось, скрежетало железо. Я закрыл голову свободной рукой. Ниже колена жгло, штанина прилипла к ноге.
Кто-то звал меня — кажется, мать. Я открыл рот, но вместо крика вдохнул пыль с песком.